После последнего рыбака

Намедни бабку Нюру повстречала,
хранительницу яда и седин.
Она меня у самого причала
зажала как под жерновом овин.
Лицо её в морщинах, точно пашня,
глаза горят насмешливым огнём:
«Послушай, девка, новость — это страшно!
Поведаю, покуда мы вдвоём!

Ты слышала? У хмурого Макара
всю ночь в окошке теплилась свеча.
Там не изба — преддверие пожара,
там чёрт выделывал коленца - ча-ча-ча.
Плясал, стервец, под дудку керосина,
хвостом взметая копоть по углам,
а сам Макар, гляди, какая мина, —
с утра пошёл молиться в божий храм.

А Глеб-рыбак? Надрал с сетей лещей,
Алёнку-жинку умолял из всех щей наварить!
Теперь в селе — ни конных нет, ни пеших,
кто б не боялся с Глебом говорить.
Он утверждает: истина — в чешуйках,
в немом сиянье рыбьего зрачка,
с дырявой лодки ловит вечность, полудурок,
сбивая звёзды кончиком сачка.

Ты погляди на вдовушку Марьяну:
всё сушит травы, шепчет в дымоход.
Она сплела из лунного тумана
себе платок — и в нём в сельмаг идёт!
Горит лицо, как белая страница,
а в волосах — засохший василёк.
Ей ночью в окна бьётся чудо-птица,
а днём — колотит притолоку рок.

А старый Савва — тот, что жил у кручи, —
совсем ослеп, а видит насквозь нас.
Сказал вчера, что в самой чёрной туче
зажжётся скоро неизбывный Спас.
Он бросил плуг, сел наземь у дороги
и слушает, как дышит под травой
Господь, уставший от земной тревоги,
припав к земле седою головой.

Ещё пастух — дурашливый Алёшка,
всё дует в рог, сзывая пустоту.
В его уме — гнилая головёшка,
да синий свет на выцветшем мосту.
Он верит, девка, будто мы — колосья,
и нас сожнут в исходе ноября,
а мы стоим, забросив многолосье,
святую тишь на сплетни изводя…»

Старуха смолкла. Сгорбилась, застыла,
глядя туда, где в зарослях ольхи
река катила медленно, уныло
свои грехи и наши лопухи.
Я поняла: не бредни и не злоба
в её словах звенели, как метель.
То Русь сама, сойдя на край сугроба,
порожнюю качала колыбель.

Не клятый чёрт в окошке у Макара —
то догорает старый полустон,
и не смычком, а силою пожара,
смутившись, прячет взор под капюшон.
Всё тише рог Алёшкин над обрывом,
всё гуще мох на избах и сердцах.
Деревни тают призрачным разливом,
оставив горечь в вдовых волосах.

Уходит Савва, канул Глеб в пучину,
Марьяны плат истлел в ночной тени.
За синий холм, за каждую кручину
уходят наши памятные дни.
Как всё вокруг печалится и плачет!
В пустых полях, где выцвел горизонт,
судьба свою немую душу прячет
под покосившийся небесный зонт.

Заколотили окна в старой хате,
и некому окликнуть по весне
того, кто спит в торжественном закате,
в святой и непробудной тишине.
Лишь ветер бьётся в брошенные ставни,
да ива клонит голову к воде.
Мы — лишь обрывок песни стародавней,
плывущей к неизведанной звезде.

Россия, Русь! Храни себя, храни!
Но гаснут в окнах ранние огни,
и за рекой, в таинственном раздолье,
где нас когда-то кликали любя,
осталось только брошенное поле,
да этот ветер, ищущий себя.
Летит листок. Стучит по крыше дождик.
И в синей мгле, над кромкой берегов,
невидимый, божественный художник
стирает след последних рыбаков.

25.04.2026 Е.ШИ