История одного сонета. Эрос и эвфемизм

.




ЭРОС И ЭВФЕМИЗМ: эротическая поэзия в Англии

 
Государственный контроль за распространением идей в Англии позднего средневековья, представляет извилистый, полный засад, запретов и компромиссов путь, на котором слово, образ, метафора могли стать поводом для конфискации тиража, ареста издателя, а иногда и поэта, поскольку власть – будь то корона, парламент или церковь – всегда подозрительно относилась к тому, что она не могла полностью контролировать, а поэзия, с её способностью обходить прямые запреты с помощью намёка, иносказания и двусмысленности, была особенно опасна. Механизмы цензуры в XVI–XIX веков менялись, но их суть оставалась неизменной: определить границу между дозволенным и недозволенным, тем, что можно печатать, и тем, что должно быть уничтожено, и эта граница, будучи всегда подвижной и зависящей от политической конъюнктуры, определяла судьбы тысяч стихотворений.

В XVI веке, при Елизавете I, основным инструментом цензуры была Станционная компания (Stationers‘ Company), получившая королевскую хартию в 1557 году и обладавшая монопольным правом на книгопечатание в Англии. Компания не только регистрировала все печатные издания в своём Реестре, но и обязана была пресекать выпуск «крамольных, еретических и непристойных» книг. В 1559 году был издан первый Index Expurgatorius для Англии – список книг, подлежащих изъятию или уничтожению. В 1586 году Звёздная палата (Star Chamber) приняла указ, который ограничивал количество типографий в стране и требовал, чтобы все книги проходили предварительную цензуру. Поэзия, особенно любовная и мифологическая, часто попадала под подозрение: любой образ, любая метафора могли быть истолкованы как намёк на политическую нелояльность или религиозную ересь. 

В XVII веке, особенно после начала Гражданской войны (1642–1651) и установления пуританского протектората Оливера Кромвеля, цензура стала не только инструментом контроля, но и орудием идеологической борьбы. Пуритане, рассматривавшие театр как «рассадник безнравственности», а поэзию – как «пустое времяпрепровождение», требовали, чтобы все печатные издания соответствовали их строгим моральным стандартам. В 1643 году был принят новый Ордонанс о печати (Ordinance for the Regulation of Printing), который восстановил систему предварительной цензуры, отменённую было в 1641 году . Именно в эту эпоху, когда на троне Англии уже не было короля, а правили «святые», Роберт Херрик, поэт-роялист и священник, попытался опубликовать свой сборник «Hesperides» (1648), но столкнулся с тем, что цензор вычеркнул некоторые стихотворения, включая «The Vine», как «непристойные».

В XVIII веке ситуация изменилась, но цензура не исчезла. После Статута Анны (1710), который впервые признал авторское право, но одновременно сделал автора ответственным за содержание своих текстов, поэты, особенно те, кто позволял себе писать «эротическую» лирику или политическую сатиру, подвергались преследованиям не столько со стороны государства, сколько со стороны литературных нравов. Джон Уилмот, граф Рочестер, чьи стихи были настолько откровенны, что большинство из них публиковалось только в пиратских изданиях и анонимно, умер в 1680 году, но его рукописи продолжали ходить по рукам, несмотря на попытки его матери и жены уничтожить всё, что по их мнению, могло бы «запятнать его память». В XIX веке, в викторианскую эпоху, когда царила атмосфера лицемерной стыдливости, а любое упоминание сексуальности в литературе подавлялось, многие поэты, такие как Роберт Браунинг, Данте Габриэля Россетти, сталкивались с обвинениями в «непристойности» за куда более скромные тексты, чем те, что писал Херрик двумя веками ранее. И только в XX веке, с постепенным ослаблением цензурных ограничений и пересмотром литературного канона, стихотворения, подобные «The Vine», смогли быть напечатаны.
 
Роберт Херрик (1591-1674) – фигура противоречивая: сын лондонского золотых дел мастера, он получил образование в Кембридже, затем – в 1629 году – был назначен настоятелем прихода в Дин-Морсе, в Девоншире, далеко от столичной литературной жизни. Во время Гражданской войны, как убеждённый роялист, он был лишён прихода и принудительно отстранён от служения, переехал в Лондон, где и жил в нужде и безвестности. В 1648 году он опубликовал свой сборник «Hesperides», который содержал более 1400 стихотворений. Реставрация монархии (1660) вернула его в Дин-Морс, где он и умер в 1674 году. Именно в «Hesperides» должна была появиться «анакреонтическая ода», как называл её сам Херрик, «The Vine», но она была изъята из печатного сборника по требованию цензора, поскольку в этой фантазии на тему сна поэт превращается в лозу и обвивает тело своей возлюбленной Лючии. Причины? Эротическая откровенность, отсутствие эвфемизмов и политический подтекст: в эпоху пуританского лицемерия любое проявление телесной радости рассматривалось как вызов режиму. Херрик подчинился. 

В 1950-х годах при разборе частной библиотеки в Девоншире – в старом особняке, который принадлежал некогда семье, связанной с Херриком, была обнаружена папка с пожелтевшими бумагами. Среди них были черновики стихов, письма, заметки. И – рукопись «The Vine», та самая, которую Херрик хранил, которую, быть может, прятал от пуританского обыска, далёкая от случайных глаз. В 1955 году полный текст стихотворения был впервые опубликован в академическом издании стихов Херрика под редакцией Уильяма Бэррингтона. Однако это – не вся история, в той же папке была найдена и сокращённая версия данного текста, о которой мало кто знает. По-видимому,  Херрик создал «адаптированный» вариант и сократил 24 строки до 14, переработав рифмовку и изменив некоторые образы. Это, вероятнее всего, была попытка обойти цензуру, в ней изменено упоминание о «тех частях, которые девушки сохраняют невидимыми», а прикосновение лозы описывается более целомудренно, чем в начальном варианте.


Сокращённая версия (сонетный дериват, 14 строк)

ЛОЗА

Мне снилось: стала плоть моя – лозой,
Колышущейся, нежной и живой.
Куда её влекло, туда тянулась,
Лючии тело обвила собой.

Изгибы бёдер, талию, живот
Я усиками щекотал, поверив:
Все части тела – пленники мои.
И я скользил на плечи с тонкой шеи,
На грудь её, к высокому соску,
И листьями ласкал ланиты феи.

Когда полночного цветка коснулись
Фантазии, на лоно бросив тень…
Я испытал восторг и я проснулся,
Прозрев: плоть – не лоза, кедровый пень.

 
Первое различие – объём и структура. Это сознательное преобразование: поэт «сжимает» расширенную эротическую фантазию в более строгую форму, которая ассоциируется у читателя с высокой традицией Петрарки. Сонет как бы «освящает» содержание, делает его более легитимным. Второе различие – градус откровенности. В полной версии Херрик подробно описывает, как лоза обвивает «бёдра, ноги, ягодицы, живот, талию, шею, руки, кисти». Сокращённая версия оставляет только «изгибы бёдер, талию, живот», а дальше переходит к «плечам, груди, соску, ланитам». «Те части, которые девушки сохраняют невидимыми» выпадают. Вместо них появляется образ «полночного цветка», который «коснулись фантазии, на лоно бросив тень». Этот эвфемизм – «полночный цветок» – можно интерпретировать как вульву, но он уже не так шокирует, как прямое указание на «те части». Цензор, возможно, пропустил бы такую метафору, хотя и она находится на грани дозволенного.

Сокращённая версия «вырезает» откровенные строки, перестраивая всю образную систему. Исчезает мифологический пласт (Вакх, похищенный своим деревом). Исчезает образ «пленницы», которая не может шевельнуться. Исчезает саморефлексия («All parts there made one prisoner»). Вместо этого появляется завершённый сонет: экспозиция (превращение в лозу), развитие (обвивание тела), кульминация (прикосновение к «полночному цветку»), развязка (пробуждение и разочарование). В результате цензурный компромисс порождает полноценный сонетный дериват –   14-строчный текст с определённой рифмической организацией, разновидность сонета. В этом смысле 14-строчная версия Херрика – пример того, как поэт создаёт новую, гибридную форму, в которой эротическое содержание сдерживается формальными рамками, но не исчезает, а, напротив, приобретает дополнительную энергию именно благодаря этому сдерживанию. Если бы Херрик мог свободно напечатать 24-строчный вариант, мы, вероятно, никогда бы не получили 14-строчного сонетного деривата, который, как ни странно, более искусен и завершён, даже более «классичен», чем его развёрнутый предшественник. Цензор, добиваясь запрета, добился обратного эффекта: он спровоцировал Херрика на эксперимент с формой, на переосмысление текста, на поиск такого способа говорить об эротике, который сглаживает острые углы, но при этом не теряет своей остроты.

 




.