Стихи Чемпионата - весна 2026. Третья десятка

№21 Если бы

Знакомых улиц скомканный масштаб
лежит в углу кривого горизонта.
Скворечник пуст. И если ты пришла б,
увидела весну второго сорта.

Мир тесен, словно знает: есть предел
возможностям. Над липой солнца студень:
свет интереса к жизни поредел -
наверно, снова огорчают люди.

Туман завис над переходом от
дверей аптеки до скамейки парка.
Мелькнул в тумане грустный самолёт,
который словно не гудел, а плакал.

И я такой же. Временами слаб.
Асфальт плывёт ручьями лейкоцитов.
Мир лечится. И если ты пришла б,
быстрей леченья завершился цикл.

Но ты живёшь за тридевять земель.
И у тебя свои часы в кармане.
Сложу листок: лети бумажный змей, 
неси большой привет на небо маме.

(Тема "Тени большого города")


№22 Дались романтику корабли
 
Швыряли волны осколки лун.
Тянулись сети. Улов – Бог дай!
Вдруг левый борт зацепил скалу –
тряхнуло – хлынула в трюм вода!

Насос врубили, мотор – навзрыд!
Но жижу месит водоворот!
Снуют салаги, разинув рты.
Старпом, срываясь на мат, орёт:

Аврал! Чинить на ходу! Держись!
В консервной банке, в струе воды.
И чуешь, кто-то подвесил жизнь
на луч холодной морской звезды.

Дались романтику корабли – 
чтоб ползать в тине, чинить насос,
в мазуте, ржавой грязи, крови
вращать валы, как земную ось.

Толклись полночи в глухом котле,
Смирять стихию – не щи хлебать.
Но есть, что вспомнить на склоне лет –
ко дну пойти не дала судьба.
 
– Прорвались, братцы! Дери вас чёрт! –
Старпом Денисыч, смеясь, басит –
– Половим, стало быть, мы ещё
за хвост удачу и за усы!
 
(Темы: "Прекрасное Далёко", "Под новым углом")


№23 Оберег

В осколках зеркала глаза, глаза, глаза –
хвостом павлина – бронза-бирюза.
А тронешь грани острые,
и кап…
гранатовые зёрнышки –

закат
твоей иллюзии, что столько лет и зим
ты ищешь в зеркалах.

Изобрази
гримаску стоицизма на лице,
и сотни глаз тебе, укажут цель –
куда цедить язвительный сарказм,
в попытках вновь собрать
разбитый пазл,
нанизывая бусины обид
на струны-жилы жертвенной любви.

Они звенят, рождая диссонанс –
Примерь-ка ожерелье колких фраз.

Зудит струна, свербит на ноте си…

То ожерелье суждено тебе носить
на шее якорем-замком из века в век,

как от доверчивости
строгий оберег.

(Тема "Под новым углом")


№24 *** ("Тени большого города ...")

Тени большого города 
Живут, никого не трогают,
Ложатся на асфальт, бетонную плитку,
Чтоб не уснули – игра солнечных бликов.

Тень поклоняется солнцу,
Выхода ждёт его не дождётся.
Машут деревьев гибкие ветки.
И мы качаемся, 
смотрим на них со скамейки.
Театр теней на брусчатом экране –
Последнее общее между нами.

И как тепло,
расставаться не хочется,
Но каждый вернётся в своё одиночество.
До Юго-Западной мне, тебе на синюю,
Понесут поезда нас по разным линиям,

Пропоют «прощай», а не сладкое «тили-тесто»,
Не достаётся жених невесте.
И вместо корон венчальных -
Печали,
Шапка по Сеньке.
Сольёмся с другими тенями подземки.

(Тема "Тени большого города")


№25 Сосиски в тесте

Рассвет слизнул звезду с окна шершаво
и, взлаяв вдруг, к хозяину спешит.
Его хозяин – жёлто-белым шаром
лучи лениво тянет из пожара
разбухших туч, меня – из аватара
уютных снов, наивность – из души.

Молчание звенит тревожным гулом
зачатого в похмелье января.
Проснувшись, мир поёжится сутуло,
задаст улыбкой импульс сонным скулам
и выйдет в свет дежурным караулом,
меня в кармане пряча втихаря.

Приволочёт на службу, в банк, в кафешку.
Создаст необходимостей клубок -
его распутать в дикой странной спешке
авралов и дедлайнов вперемежку,
без права сомневаться, злиться, мешкать,
конечно, без меня никто б не смог.

И я стараюсь натянуть упрямо
сову на глобус, пафос на абсурд.
А где-то шёпот волн и ветер пряный,
и облаков седые караваны,
и дух мой жаждет истины и рьяно
постичь пытается таинственную суть

всех этих странных множественных действий,
нагромождения пустых рутинных дел,
в которых, ради мнимого прогресса
мы, жертвы моды, кризиса и стресса,
увязли, аки те сосиски в тесте,
чтоб социум нас, чмокая, доел.
 
(Темы: "Тени большого города", "Прекрасное Далёко")


№26 Два мальчика

Два мальчика, где берега лоскут
то золотится, то в пучине тает —
один с волною борется, играя,
под шум воды и чаячьего грая
кричит, готовясь к новому прыжку.
И только выдаёт движенье губ
и поза аистёнка перед взлётом
слепой бесстрашный вызов сумасброда,
но снова гибкий торс рукой холодной
прибой швыряет… Я так не могу —
стихии предаваться безоглядно,
забыл о том отчаянном себе,
кто бурю принимал дыханьем жадным,
теперь — лишь зритель рисков и побед
и созерцатель юного азарта.

Вон, отыскав гнездо, другой малец,
увяз в песке, затеяв не на шутку
строительство спасительных маршрутов,
что тянутся к воде, ни на минуту
не отвлекаясь, не щадя колен.
Как счастлив он, когда в слепом чутье,
неловки и уморно угловаты,
спешат на зов судьбы черепашата
и уплывают в карамель заката!
Чтоб возвратиться?… И сражённый тем
нежданным озареньем вдруг застыну —
ведь это я у входа в океан
на шёлковой полоске темно-синей!
Два мальчика — чарующий обман —
то лучшего меня две половины.
 
(Тема "Под новым углом")


№27 Ответный удар
 
Фонари, фонари – как цинга на десне
мирозданья, желтеют сквозь тьму и пургу.
И трамвай, дребезжа, ворошит свежий снег,
оставляя царапину в правом боку
стылых улиц. В трамвайном неярком луче
световом – пар из люка. В сирене ночной
есть упорство, подобное сальной свече,
уронившей слезу на резной аналой.
 
Это больше, чем вера. Скорее, инстинкт.
Как у сизого мха на могильной плите.
Мир – огромный, слепой безразлично постиг,
в чём извечный обыденный приоритет.
 
Но в бессмысленном токе идей и людей,
в крике чаек над древней уставшей Невой,
есть единственно верный ответ на «нигде»
и на «незачем». Точный ответ: ты живой!
Просто будь. Как вот этот кирпичный фасад.
Как вот этот сугроб, что к утру намело.
В том и мужество – гордо идти наугад.
В том и вывод простой и понятный без слов.

Что ж, иди.  Выдыхай этот призрачный пар,
не давая себя в сотый раз обмануть.
Ведь, пока ты живой – ты ответный удар
всем твердящим тебе, что закончен твой путь.
 
(Темы: "Тени большого города", "Под новым углом")


№28 Гордость на фоне городского пейзажа
 
Городское сплетенье
               асфальтовых вен
множит эхо,
               застрявшее между колен
переулков,
               где ветер фальцетом стенал.
Ты молчишь.
         Я молчу. 
               Между нами – стена.
На ладони – 
               ожог от случайной звезды.
Мы с тобой –
               две секунды до полной беды.
Две гитары,
               уставшие врать про любовь.
Две дороги в тупик
               для стальных поездов,
разрывающих
          с лязгом
                полуденный смог.
Я не спорю с судьбой,
                 да и ты бы не смог.
Просто тихо исчезну,
                как строчки в сети.

Ибо гордость незыблемей
               слова «прости».
 
(Темы: "Тени большого города", "Под новым углом")


№29 Мистерия Исиды

Вязкой тьмой заплетает плющ вены каменных анфилад.
В терракотовых шрамах туч тяжким солнцем набух закат.
Чутким ухом повёл олень, миг сморгнул, сиганул в кусты.
Луч в янтарной дрожит смоле, мрамор плит не успел остыть.
Ты ступаешь босой ногой, на лодыжке звенит браслет.
Грациозный и колдовской твой рождается силуэт.
Каждый вечер в закатный час ты приходишь сюда одна,
чтобы ночь помогать зачать, чтоб Луна была рождена.
Выдыхает вечерний бриз медный трепет твоих волос.
Оглянись вокруг, обернись – ты сейчас, как земная ось.
В танце бёдер отчётлив ритм, по ступеням – в ладони волн.
Говори со мной, говори – словом-жестом, вели, изволь!
И падёт на колени раб, господин преклонит главу.
Червоточины звёздных ран стоголосо тебя зовут
из небесных упругих недр, умываясь твоей слезой.
Тетивою натянут нерв, и вползает, услышав зов,
черепахою – бок Луны – между рёбрами колоннад.
Но овалу её спины ты, танцуя, восходишь над
зазеркальем тягучих вод, над каскадами городищ.
И оттуда, как божество, прямо в тайны мои глядишь.
 
(Тема "Прекрасное Далёко")


№30 Дон

Когда враждуют братья, и жизни грош - цена,
и распрями объята великая страна,
когда молчат законы, когда надежды нет,
стремятся люди к Дону, как бабочки на свет.

Все собрались у Дона, надежды тонок лёд,
и младший Корлеоне почтительно встаёт:
«Отец, здесь делегаты влиятельных семей -
Барзини и Татталья, Солоццо и Фонтейн».

Дон, посмотрев на сына, качает головой:
«А где, скажи, Аксинья? Где Мишка Кошевой?
Петро бы погутарить приехал хоть на час,
сосед, Степан Астахов, не заходил на баз?»

Татталья и Барзини не поднимают взгляд:
«Стефано в Аргентине застрелен год назад,
а Пьетро в Арканзасе, высокочтимый Мэтр,
лежит на вечной базе размером два на метр.
Потерянные жизни считать больней всего,
но это – только бизнес, и больше – ничего».

Дон говорит: «Непросто таких терять ребят.
Но в Климовке матросы порубаны лежат,
и казаков - побито, и некуда ступить,
какой, скажи мне, бизнес вели они в степи?»

Дон помолчал, простился и вышел налегке,
спустился по тропинке и подошёл к реке.
Дохнуло непогодой, и день давно остыл,
но Дон потрогал воду, разделся и поплыл.
Знакомый берег, виден под серым небом дом,
Дон отворил калитку и встал перед крыльцом.
Едва пробилась зелень, весна пришла едва,
Дон лёг крестом на землю и глухо зарыдал.
Потом вошёл в жилище и молча сел за стол,
чтоб спящему сынишке не потревожить сон.

Пройдя миры и войны, в скитаниях своих
Дон сделался спокоен
и тих.

(Тема "Под новым углом")