Литературные начинания. Помню хорошо

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАЧИНАНИЯ

Продолжение. Начало здесь:http://stihi.ru/2026/04/21/7267

Сидел я однажды вечером дома и томился скукой. Что-то мне взгрустнулось. Взял я перо и, вспоминая свои детские упражнения, начертал некое стихотворение. Затея эта мне понравилась, и в последующие вечера я отчаянно скрипел пером, сочиняя и рифмоплётствуя.

Так и случилось, что я заболел той болезнью, которой в юношестве болеет большинство молодёжи. Со временем эта болезнь бесследно проходит, но тогда я этого не знал и поэтому вообразил себя поэтом.

Меня восхищала та ловкость и быстрота, с какой я набрасывал рифмованную чепуху на бумагу. Я писал по 2-3 стихотворения за вечер и в очень скором времени заполнил ими две толстенькие тетрадки. Стихи были сплошь тоскливые и в подавляющем большинстве личного содержания. Например:

Я теперь уж к тебе не вернусь.
Тихо склонятся жёлтые ивы.
Подарила мне матушка-Русь
Три аршина земли для могилы.
Вот и кончен ликующий бал...
Снег заносит и душу и тело.
Кончен путь. Я смертельно устал:
Жизни ношу тащить надоело.

И другие, в том же духе. Я не на шутку считал себя поэтом. Решил, что дело это, трудное вообще, для меня никаких трудностей не составляет.

Стихи я писал так. Садился за стол и писал первую строку, не имея перед собой ни темы, ни идеи. И та, и другая зависела от того, какие рифмы окажутся найденными, какой размер окажется подходящим.

Тем не менее я самым серьёзным образом был уверен, что стоит мне захотеть, и я без большого труда создам серьёзное идейное полотно, например, о войне.
Но пока это мне казалось скучным и я откладывал поэму до лучших времён. Однако пришло время, когда я решил, что пора создать идейную поэму и послать её в толстый журнал.

На сей раз мною был разработан план. Я вооружился карандашом и засел. По моему замыслу поэма должна была начаться с предательской бомбёжки немцами наших городов. Много раз написал я первую строку в разных вариантах и наконец остановился на таком:
Спокоен простор голубой.

Придумал я и вторую строку, с трудом, но всё-таки подобрал и третью, а вот с четвёртой никак не ладилось. Если был смысл, то не находилось рифмы, если была рифма, то всё четверостишие превращалось в бессмыслицу.

Я несколько удивился неожиданному затруднению и удвоил потуги, но в голове уже прочно засела где-то на базаре подслушанная песня:

Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Немцы бомбили,
Нам объявили,
Что началася война.

Эта строфа заглушала всё. Всё моё стихотворение сводилось к ней. Я бросил идейную поэму, решив, что время ещё не наступило. И снова занялся глупенькими стишатами. О том, что я пишу, я никому не говорил, опасаясь злословия.

Поэтические потуги мои кончились следующим образом. Познакомившись с Ефимом, я познакомился и с его стихами. Моя поэзия по сравнению с Ефимовой показалась мне жалкой стряпнёй, какой-то кустарщиной самого скверного пошиба. Всё познаётся в сравнении, и я понял, что поэта из меня никогда не выйдет, так как не хватает мне для этого дела одного ничтожного пустяка - таланта.
Поняв это, я предал огню обе толстенькие тетради и никогда впоследствии не жалел о содеянном.

Поэзию целиком заменила мне проза, которой я занялся с большим увлечением. Она доставляла мне гораздо больше удовольствия, чем стихоплётство. Я написал несколько рассказов в юмористическом духе и мне очень понравилось острить на бумаге.

Писал я всегда вечером. А жило наше семейство в одной комнате, и свет, который я жёг за полночь, мешал спать моему отцу. Мои творческие размышления то и дело прерывались недовольными и нетерпеливыми окриками:
- Виктор! Гаси свет!
- Да погоди, сейчас закончу.
- Виктор, гаси свет, кому сказано!

Я не обращал внимания, целиком погружённый в свою писанину. Тогда папаша давал себе труд подняться, вывернуть лампочку и спрятать её к себе под подушку.
Я тяжело вздыхал. Мне вспоминался Алёша Пешков, которому не давали свечей, чтобы он не читал; и ложился спать, обдумывая дальнейшее развитие рассказа и мечтая о скорейшем наступлении утра.

Но постепенно я начал отрываться от юмора. Меня всё больше и больше тянула к себе трагедия. Пессимистические рассказы, в большинстве своём заканчивающиеся убийством или самоубийством, хлынули из меня, как из рога изобилия.

Я не писал для того,чтобы печататься. Нет. Иначе я нашёл бы другую тематику. Я писал для себя. Для собственного удовольствия. Для меня большим наслаждением было засеть с утра за стол и писать, писать и смотреть, как силой твоего воображения бумага покрывается мыслями, как эти мысли сплетаются в одно целое, образуя рассказ. Я не ставил себе целью стать писателем, мне просто нравился процесс творчества, и я писал.

Творения показывались и читались только первому критику и ценителю - Ефиму и ещё некоторым лицам из нашей компании. Но должно было настать время, когда мною овладеет стремление тащить свои вещи в журналы. И это время настало.

Ефим связался с музой гораздо раньше чем я. Он в противоположность мне не скрывал своего сожительства с ней, но первое время по приезде из Москвы он не писал. Даже говорил, что совершенно развёлся с музой. Но скоро скука и безделье взяли своё и стихи хлынули из него бурным потоком. Он был необычайно плодовит. Каждый вечер сочинял по два-три стихотворения и наутро читал их мне. Бесспорно, стихи его были талантливы и, на мой взгляд, резко отличались в лучшую сторону от всех тех виршей, которые слагает молодёжь, заражённая стихоплётством.

Однажды он прочитал мне стихи, которые назывались "Псалмы". На мой взгляд, там не было ничего особенного, но сам автор был от них в восторге. Подражая Блоку, он написал в записной книжке:
"Сегодня я - гений. Мною написаны "Псалмы".

С идейной точки зрения, его стихи были не созвучными эпохе.
Вот отрывок из его стихов:

Три бутылки вина,
Чай, варенье и булки.
За окошком луна
На вечерней прогулке.
Голубые обои.
Всё, как в старых романах.
В тёмной комнате двое,
Незнакомых и пьяных.
И гитара дрожит,
Как подбитая птица.
Он тоскует, спешит
Поскорее забыться.
Загорается кровь,
И упрямые руки
Выбивают любовь
Горькой песней разлуки.
Про степные бои,
Про ночные походы...
Где вы, песни мои,
Где вы, лучшие годы?
Не поднять головы,
Улыбнуться не вправе,
Догниваете вы
В придорожной канаве.
Ни любви, ни вина,
Ни друзей не осталось.
Видишь, даже луна
От тоски заметалась.
....
Посмотри веселей
И укрой поплотнее
От тоски, от людей,
От Горыныча-змея.
Подойди же сюда,
Обними, да покрепче...
Молча светит звезда.
Тихо дерево шепчет.
Кровь клокочет в висках
Торопливо и густо.
Полночь. Тихо. Тоска.
В тёмной комнате пусто.
Только двое в углу
На диванчике старом.
И луной на полу
Холодеет гитара. (1946)

Мне это стихотворение очень понравилось. К великому удовольствию Ефима, я его выучил наизусть и частенько декламировал.

Наконец у Ефима появилось стремление вынести своё творчество из семейного круга. Он притворился добрым сыном, подлизался к маме, и мама с великой охотой собрала все клочки бумаги, на которых были написаны творения, и отнесла их машинистке. Машинистка перепечатала всё на большие листы в двух экземплярах.
С этими листами Ефим пошёл, куда нужно.

Однажды он прибежал ко мне радостный и возбуждённый донельзя.
- Ты понимаешь, был в Союзе писателей. Показывал там свои стихи. Ты понимаешь - успех! Успех необыкновенный. Даже не ожидал! Здорово! Ты, Витя, забирай-ка свой "Туман" и пойдём туда.

И Ефим принялся рассказывать, что скоро в Челябинске выйдет альманах, что туда войдут его стихи, что туда можно дать и мой рассказ "Туман".
- Только надо скорее, а то там уже почти перестали брать материал. Пойдём, пойдём!

Я сначала отказывался, но в конце концов любопытство, желание показать своё творение настоящему критику взяло верх, и мы пошли. По дороге Ефим рассказывал о своём знакомстве с поэтессой Людмилой Татьяничевой, о том, как она хорошо приняла его и одобрила его стихи.

Весь Союз писателей помещался в одной комнате, разгороженной какими-то похожими на бегемотов шкафами. Ефим несколько развязно представил меня Татьяничевой, аттестуя как молодого талантливого писателя. Я покраснел и опустил глаза.
Татьяничева сказала, что на прозу критику наводит редактор издательства Павлов и указала за шкаф, где помещается критик. Я направился туда со своими тетрадками, но за шкафом никого не было. Выяснилось, что Павлов ушёл. Тогда меня попросили оставить тетрадки и зайти потом.

Я так и сделал. Томился несколько дней, гадая о результатах и наконец снова посетил Союз писателей. Павлов, дядя лет 40, невысокого роста и в пенсне начал критиковать мой "Туман". При этом он страшно заикался.

-В-ви-дди-те ли,- негромко бубнил Павлов, - есс-сли ввы ххо-тит-ттите сссс-тать писс- писс-писс-ателем...
Я с великим трудом удерживал смех.
-Ссссстать пи-сс-писс-писс-ателем...

Я весь содрогался от внутреннего смеха, плохо слушал его наставления. К тому же на каждое слово у него уходило по минуте, и когда он наконец добирался до конца фразы, я успевал забыть, с чего он начал и к чему всё это говорил. Часто он с особым смаком повторял:
- Ллли-тттер-ррат-турщ-щина. Это лли-тер-рат-турщ-щин-на.

Я не знал, что такое литературщина, а спросить постеснялся.
Понемногу я привык к его речи, привык к его "пи-ссателю" и смирял смех. Я попросил разрешения прочесть ему ещё некоторые свои творения. Прочёл рассказ "Два дня". Павлов сказал, что этот рассказ нужно переделать и тогда он пойдёт для газеты.

Я ушёл окрылённый. Быстро переделал рассказ и принёс его Павлову. Он опять нашёл недостатки и велел переделать. Я переделал и снова принёс. Он опять велел переделать... В общем я переделывал рассказ до тех пор, пока не выяснилось, что рассказ для газеты больше не нужен, ибо литературной страницы в газете за недостатком места не будет.

За время переделывания рассказа я несколько ближе познакомился с Павловым. В разговорах мы затрагивали не только литературные темы, но и житейские.
Павлов не одобрял Ефимова стремления поступить в Литературный институт и говорил, что если бы ему представилась возможность начать всё сначала, то он  пошёл бы не на литфак университета, а в геологический институт.

Выяснилось, что Павлов был женат четыре раза, чему я очень удивился, так как на ловеласа он совершенно не походил.
- А вы сами написали что-нибудь? - спрашивал я довольно нескромно.
- Нн-на пи-ссс- сссал целый ссс-борник рас-сска-зззов, когда жил в Ссс-редней Аз-аз-аз-ии. И пред-ссставьте сс-сс-ебе, когда я ссса-дился в поезд, они у меня лежали в чемодане и чемодан ууу-ууу-ууу...
- Украли! - подсказал я.
- Вв-вотт им-ммен-нно!

Я бурно выразил своё сочувствие и понял, что Павлов врёт. Понял, что он в своё время пытался писать, но теперь уже и не пытается и никогда ничего не напишет. С тех пор я перестал говорить на эту больную для него тему. Говорили об альманахе, который вот уже три года собирается выйти в свет и никак не может, по каким-то неведомым причинам.

Павлов обещал взять мой четырехкратно переделанный рассказ в альманах, и наверное он был бы там, если бы альманах вышел. Но в тот момент, когда наконец все материалы были собраны, и альманах вот-вот должен быть утвержден для набора, подоспело Постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград". И загремел мой рассказ, загремели стихи  и оды Ефима, загремели стихи Татьяничевой и других поэтов... В общем все материалы альманаха в свете указанного Постановления были признаны безыдейными.

Продолжение следует

На фото: Людмила Татьяничева