100 лет после смерти

Кто-то вычерпал небо до самого темного дна,
Опрокинул часы и рассыпал по комнате время.
Вместо памяти просто чужая глухая стена,
И сквозь ребра мои прорастает случайное семя.
Мир продолжил кружиться, меняя орбиты планет,
Укрывая снегами следы незаконченных споров.
Я не знаю, какой там сейчас начинается век,
Я лишь корни деревьев, что прячут основу заборов.


Век прошел. Осыпается наш календарь.
Я не помню ни лиц, ни имен, ни вчерашней печали.
Только ветер гудит, как забытый в полях пономарь,
О потере, что мы на прощанье в груди замолчали.

Припев
Сто лет пустых орбит.
Спит деревянный флот.
Я стал землей, которая молчит,
И небом, что на землю не падет.
Здесь нет ни слез, ни веры, ни знамен,
Я просто часть того, что было сном.


Переписаны книги, сменились цари и гербы,
Отзвенели гитары, струна разорвалась о камень.
Я смотрю, как слепые кроты проверяют столбы,
Что делили границами мир между нами и нами.
Где-то там, на поверхности, зреют иные сады,
И другие безумцы бросают слова на бумагу.
Я отдал бы свой голос за каплю обычной воды,
Но я выпил свою, мне отмерянную, вечную влагу.

Припев
Сто лет пустых орбит.
Спит деревянный флот.
Я стал землей, которая молчит,
И небом, что на землю не падет.
Здесь нет ни слез, ни веры, ни знамен,
Я просто часть того, что было сном.


Если вдруг ты найдешь этот странный искрошенный слог,
Не читай его вслух он отравит дыханьем подвала.
Я ушел за порог. Я почти оправдавший свой срок.
Только черного неба мне все-таки, кажется, мало.


Так вращается круг. Отцветает и снова цветет.
Кто-то новый споткнется на том же невидимом месте.
Моя песня сто лет как ушла в бесконечный полет,
Но осталась звучать в неразборчивом птичьем протесте.

Припев
Сто лет пустых орбит.
Спит деревянный флот.
Я стал землей, которая молчит,
И небом, что на землю не падет.
Здесь нет ни слез, ни веры, ни знамен,
Я просто часть того, что было сном.