Понтий Пилат

Во-первых, это жара. В таком климате ложь
обретает плотность осадков или, допустим, воска.
Пилат смотрит в упор. У него за плечами — дрожь
империи, ставшей в профиль. А перед ним — обноски,
в которых, если верить слухам, таится Бог.
Хотя «таится» — это глагол из лексикона страха.
Пространство, сужаясь, образует в итоге порог,
и Тот, кто стоит на нём, уже выше любого краха.

Во-вторых, вопрос об Истине. Это всегда тупик.
Вроде попытки измерить площадь круга при помощи крика.
Пилат привык, что мир — это ропот, донос и пик
солнечного удара. Но здесь — абсолютность лика,
не нуждающегося в подлежащем. Эхо стен
повторяет за ним вопрос, превращая его в рутину.
А внизу — толпа, выбирающая не дух, а тлен,
то есть, по сути, привычную им картину.

Что до воды в тазу — это способ расстаться с тем,
Кто стоит на пороге, не глядя на форму власти.
Попытка стать частью стены или просто тенью стен,
чтобы не брать в ладони чужие страсти.
Но капля, скользя по запястью, меняет ход
планет и империй, рождая иную меру.
Пилат умывает руки — и в этот миг песок
входит в часы, где время теряет веру.