Любовник с мольбертом

 1.               

                "А я еду, а я еду за туманом,
                за мечтами и за запахом тайги…"
                Юрий Кукин
             
У моей подруги появился воздыхатель или, как это принято сейчас говорить, «бойфренд». Мужчина за пятьдесят, как говорится, с пробегом, так что скорее «френд», чем «бой». Нам-то со Светкой по сорок пять, а это для современной женщины рассвет во всех смыслах. Как-то зашли с ней поужинать в ресторан, так молодые офицеры стали наперебой приглашать нас на медленные и даже на энергичные танцы. И совсем не потому, что других свободных женщин в зале не наблюдалось, а потому что мы со Светкой очень даже в мужском вкусе. Один из офицеров всё порывался проводить меня домой. «Вы, – говорит, – разорвали моё сердце самым окончательным образом!» Мелочь, казалось бы, а приятно. Каждой знающей себе цену женщине крайне необходимы такие вот мужские признания.   
Спрашиваю у Светки про её дружочка:
– Где ты откопала такое счастье?
Та в амбицию:
– Грубишь, подруга! Нигде я не копала и копать не собираюсь! А познакомились мы в Архызе на бардовском фестивале. Вечером подошёл к костру высокий с симпатичными усами мужчина, взял у кого-то гитару и вполне душевно пропел, мол, еду за туманом, за запахом тайги и всё такое. И вроде бы песню эту слышала сто пятьдесят пять раз, но чувствую, как всё во мне потянулось к этому усатому-полосатому. Ну, думаю, была не была! Природную скромность – в сторону. Подхожу и с места в карьер: мол, так и так, давно уже собираюсь за туманом, да всё как-то, знаете, обстоятельства… и вообще… Он берёт мою ладошку в свою и ненавязчиво так в палатку меня увлекает: «За туманом, – говорит, – это очень даже своевременно!» Ну, думаю, где наша не пропадала! Везде пропадала!
– Вот так вот с первого разу и сдалась? – укорила я подругу.
Светка смеётся:
– Я тоже сначала ругала себя на чём свет стоит, а потом поняла, что не надо все ситуации подгонять под одно лекало.
«Бокалы лукаво лакало лекало…» Откуда у меня в голове этот бред? Впрочем, с лекалом как раз всё понятно. Дело в том, что мы со Светкой профессиональные чертёжницы, и в этом году будет десять лет, как служим в одном КБ.
Светка глаза потупила и спрашивает:
– Клара, а можно я тебя с ним познакомлю? Он по специальности врач, а по зову души литератор.
– Как Булгаков, что ли?
– Да. Как Булгаков, как Чехов.
– И что же он пишет? – интересуюсь.
            – Рассказы, повести, стихи. Не пожалеешь, Кларнетик! С такими людьми всегда интересно общаться.
«Эх, – думаю, – подруга ты моя дорогая, вся хитрость твоя наружу так и прёт!»
– Женатик, поди, – говорю. – Встречаться негде?
У Светки лицо, как прошлогодняя груша, сморщилось:
– Вот так вот, да! Вот так!..
Смотрю – глаза у неё на мокром месте. Ну что с этой курицы взять?!
– Ладно уж, ладно… – говорю, – приглашай своего Булгакова. Посмотрим, что это за Чехов такой.
Светка дама, можно сказать, свободная, и с мужем своим, Володькой, два года уже как в официальном разводе. Вот только никак они не разъедутся. Квартирка маленькая. Такую только на две комнатушки в коммуналке поменять можно. А в коммуналку кому охота? Вот и продолжаются у них эти странные отношения – она ему готовит и стирает, а он гоняет её любовников. Как бывшему боксёру-разряднику, ему это даже нравится. А, может быть, всё ещё любит её? Эх, Вовка, Вовка! Не пил, не дурил бы, так и жили бы, не тужили. Хорошо, что у дочери их своя жизнь, можно сказать, сложилась. Муж у неё не муж, а мечта – вахтовик-нефтяник. На севера летает. Вот бы моей дочке такого же! Да куда там! В Питере отучилась на культработника, там и осталась. Прилепилась к какому-то рок-музыканту и в рот ему заглядывает, будто он божество какое. Мне, если честно, обидно. «Бросай, – говорю ей, – своё убожество и возвращайся домой!» А она мне: «Ничего ты, мамочка, не понимаешь! Мой Венечка не убожество, а будущий Виктор Цой!» Что касается моего мужа, то он у меня всегда был положительным персонажем, то есть, в отличие от Светкиного Володьки, совсем не пил. Вот так вот не пил, не пил, а потом взял да и уехал в Казахстан к какой-то казашке. И теперь я думаю: может, лучше бы пил? Позвонила ему и спрашиваю: «Зачем ты со мной поступил так гадко?» Он смеётся: «Моя молодая жена никогда не спорит и во всём меня слушается». Так вот, оказывается, какой сексист жил рядом со мной!
Говорят, что ни делается, всё к лучшему. Только как же это к лучшему, если мне катастрофически не хватает мужчины? В каком смысле? В самом прямом. Поэтому, когда Светка попросила меня на время освободить квартиру, я сразу решила оседлать ситуацию.
– Хорошо, – говорю. – Только что это я буду одна скучать на кухне?
Светка состроила гримасу.
– Зачем на кухне? Не надо на кухне! Сходи в кино, в музей какой-нибудь. Повысь свой культурно-образовательный уровень.
– Нет! – говорю. – Пусть твой женатик… Кстати, как его зовут?
– Юрий Алексеевич, как космонавта Гагарина, – задрала подбородок Светка.
– Так вот пусть твой космонавт приходит не один, а с приятелем. Есть же у него приятель… бард какой-нибудь?
– Приятель есть! – рот у Светки растянулся до ушей. – Только не бард, а художник.
– Пьющий? – я посмотрела с надеждой: опыт с паталогическим трезвенником у меня был нерадостный.
Светка смутилась.
– Ой нет, Кларнетик! Совершенно не пьющий, но с большим алкогольным опытом.
– Закодированный, что ли?
– Ага! Заторпедированный. У него «торпеда» зашита.
– Гм… – я огорчилась. – Час о;т часу не легче! А что, другого приятеля нет? Только этот – торпедоносец?
– Ну, знаешь что, подруга! – Светка надула губы. – Ты не в магазине.
Действительно, чего это я?
– Ладно, – говорю, – зашитый так зашитый, лишь бы в Казахстане у него бабы не было.
Светка, прикрыв ладошкой рот, захихикала. Приятно, что мой тонкий юмор она иногда просекает.
Интересно, этот художник женат, или как? Вообще-то все нормальные мужики в наши годы женаты. Остальные либо алкаши, либо с тараканами в голове. Отдельная категория – вдовцы. Окольцевать обеспеченного вдовца – мечта одинокой женщины. И тут почему-то везёт дурёхам и стервам. Мне кажется, в этом вопросе пора подключить науку. Учёные должны наконец разобраться, почему к таким красоткам, как я, Фортуна в плане вдовцов всегда поворачивается задом.

В назначенный день Светка пришла пораньше. Наготовили закусок. Вместе накрыли стол. Получился не стол, а произведение искусства. Английская королева за таким не постыдилась бы отобедать. Тут тебе и бутерброды с сыром, и оливье, и селёдка под шубой, и даже два вида нарезки – из ветчины и сырокопчёной колбасы. На горячее – утка с яблоками.
Мужчины явились без опозданий. Выставили на стол шампанское, баночку чёрной икры и водку. Это порадовало. Я не в смысле спиртного и чёрной икры, а в смысле того, что не заставили себя ждать.
– Павел, – отрекомендовался крепыш с подкрашенными хной локонами.
– Клара Ивановна, – я протянула ему руку. – А по отчеству как вас?
– Палыч… Пал Палыч.
– Юрий, – расчехляя гитару, улыбнулся в усы длинный, как жердь, бойфренд Светки. – И лучше без отчества, а после третьей можно просто Юрка.
Оба мужчины мне сразу не понравились. Почему? Сама не пойму почему. Не понравились, да и всё!
Выпили за знакомство. Мы со Светкой – шампанского. Юрий Алексеевич – водки. Пал Палыч – минералки, и сразу накинулся на еду.
После третьего тоста «за любовь!» Светкин хахаль ударил по струнам и запел про на охоту на уток. Вот только на кой ляд сдалась нам эта охота, если мы в ней, как говорится, «ни уха, ни рыла»?
– Утки твои за душу щипают! – оживился Пал Палыч.
Украшение стола – утку с яблоками – он аккуратно перенёс к себе не тарелку и уничтожил самостоятельно. Наверное, думал, что каждому тут по утке полагается.
На что я, не удержавшись, съязвила:
– А что, у художников у всех такой аппетит?
Он – на своей волне, или вид сделал, что не расслышал.
– Жаль, – говорит, – Клара Ивановна, что я не захватил сегодня мольберт. Уж очень мне вас писа;ть хочется. Такая вы вся воздушная! Не женщина, а яблочко наливное!
– Успеешь ещё, – улыбнулся его приятель. – К каждому мольберту своё яблочко обязательно приложится.
Художник кивнул и приступил к уничтожению селёдки под шубой.
– Расскажите что-нибудь о себе, – попросила я перебирающего струны Юрия Алексеевича.
Тот начал издалека:
– Я родился человеком с счастливой судьбой, но в роддоме меня подменили.
– Ой, как мне с вами интересно! – захлопала в ладоши Светка. – Даже не знаю почему.
«Потому, что ты пьёшь, как лошадь, и уже напилась!» – подумала я.
– С тех пор другая судьба благопрепятствует мне везде и всюду, – продолжил Юрий Алексеевич.
– Боже мой, как всё это сложно! – у Светки вытянулось лицо. – Как ты сказал? Благопрепятствует? Но такого слова в русском языке нет.
Писатель засиял, как новый пятак.
– Теперь – говорит, – есть! Осталось разнести его в словари.
– Не факт, что словари согласятся! – заметила я.
– Как говорил Шопенгауэр, – вдумчиво жуя бутерброд с икрой, вступил в разговор Пал Палыч, – хуже, чем жизнь, ничего уже быть не может.
«Придурок! – подумала я. – Почему-то все придурки достаются исключительно мне!»
Светкин бойфренд запел про туманы и про запах тайги. Вроде бы ничего особенного. А Светка как-то сразу поглупела – ну дурёха дурёхой сделалась! – и смотрит на него как на полубога. Тут этот фрукт гитару отложил и говорит:
– Не пора ли нам, свет мой, отправиться за туманом?
И рука его под столом опускается на моё колено.
Ужас! Безобразие невообразимое… однако сижу и молчу… а ладонь его нежно так коленку мою поглаживает. Понимаю, что наши ножки он просто перепутал, но что теперь делать? Поднять скандал? Мол, что вы, Юрий Алексеевич, себе позволяете! Вот только не знаю, как в этом случае поведёт себя Светка. Дама она непредсказуемая и если разойдётся, то мало тут никому не покажется. Сижу и сама себе удивляюсь. Будто бы жду чего-то… А чего?..
– Как я вообще жила без наших туманов? – прильнула к своему избраннику Светка.
И тут наконец его рука отпустила мою коленку. Я облегчённо выдохнула и отодвинулась подальше.
– Как говорил Платон, – подмигнул мне Пал Палыч, – поэты существа лёгкие, крылатые и безумные. Художники, я так полагаю, тоже!
Писатель приобнял Светку за талию и увлёк в спальню. Не любит он её. Я это кожей чувствую.
Сидим с Пал Палычем вдвоём и друг другу в глаза посмотреть боимся. А за стеной ситуация, можно сказать, накаляется. Дом панельный, и всё это как будто в нашей комнате происходит. Неловко до ужаса. Сижу и угол скатерти комкаю. Пал Палыч краснеет, бледнеет и растерянно уплетает всё, что перед ним стоит на столе. Наконец откладывает вилку в сторону и ни к селу ни к городу говорит:
– Мужчина интересен своим несоответствием жизненным правилам.
– Чья это мысль? – спрашиваю.
– Моя, – Пал Палыч откидывает назад свои локоны и смотрит оценивающим взором на мой выдающийся бюст. – Однако я не взял мольберта и, значит, ничего не получится.
И тут я решила его приструнить.
– Причём тут мольберт, – говорю, – если вы мне совсем не нравитесь.
– Прошу вас, Клара Ивановна, не спешите с выводами! – он опустился передо мной на одно колено, и сделал это довольно галантно. – Картины мои расходятся по европейским музеям. И я совсем не виноват в том, что у меня много денег. Позвольте мне завра прийти с мольбертом.
– Зачем это? – поинтересовалась я не без внутреннего кокетства.
– Как это зачем?! – он пришёл в какое-то радостное возбуждение. – Вас надо писать обнажённой!
Я хотела решительно ему отказать, но… сама не знаю, как так случилось, мне стало вдруг любопытно:
– У вас действительно много денег?
– На жизнь хватает. А вот это… примите, прошу вас… это аванс за будущую картину, – он выложил на стол пачку долларовых купюр и аккуратно придвинул её ко мне.
– Как говорил Вергилий, – в комнату вошёл Юрий Алексеевич, – у поэтов, не пьющих вино, стихи, как вода, пресны! Предлагаю не спорить с классиком и немедленно выпить.
Выглядывающие из-за его плеча счастливые глаза Светки начали меня раздражать. Не верю я в то, что он её любит! Не верю и всё! Не отдавая себе отчёта, я приоткрыла ящик стола и смахнула туда деньги. Сколько раз потом ругала себя за это! Ведь то, что я сделала, означало согласие позировать обнажённой. Фу, мерзость! Ну ничего… отказаться ещё не поздно. Припрётся он со своим мольбертом, а я ему эти доллары кину прямо в лицо! Мол, возомнили вы о себе, Пал Палыч, а я не желаю…
Стол опустел. Закусывать нечем. Пал Палыч смущённо развёл руками:
– И-извините, пожалуйста. А-аппетит у меня… Как пил, так не было аппетита, а теперь как глиняный человечек. Сам не понимаю, как это всё в меня помещается.
– Не переживайте, – счастливым взором озирая пространство, успокоила его Светка, – есть ещё колбаса и хлеб. Сейчас бутерброды сделаю.
Пока она возилась на кухне, Юрий Алексеевич сходил в прихожую. Вернулся с книгой. Расписавшись на первой странице, протянул её мне.
– Что это? – спрашиваю, хотя догадалась сразу. Уж очень мне не понравилось то, что он без моей просьбы поставил свою размашистую подпись.
– Мои стихи.
– Неужели?! – выпячиваю глаза. – Не возражаете, если я что-нибудь из этого фолианта прочитаю вслух?
– Читайте, – говорит. – Мне за эту книжку не стыдно.
А сам покраснел, как… хотела написать, как рак, но слишком уж избито получится. «Ничего, ничего, – думаю, – это только начало. Ты у меня ещё не так покраснеешь!»
Раскрываю книжку и декламирую первое, что попалось:

Она не умна, но это уже не важно.
Она ещё помнит грязь и помнит конвой.
Но ей всё равно – с какой стороны у меня бумажник,
ей хочется жить и пить наравне со мной.

Она начиталась Ремарка, и грудь у неё в наколках.
Она помешалась на Рильке и на белом вине.
И мне хочется крикнуть ей: живи, как живёшь, и только,
и только не спрашивай, слышишь, не спрашивай меня о войне.

Она пишет матами письма любовнику в Польшу,
к ней ходит женщина-смерть с дыркой от пули в виске.
Но я готов простить это всё и даже немного больше,
когда она тёплой щекой спит на моей руке.

– Где это вы такой интересный экземпляр подсмотрели? – спрашиваю.
– В жизни, – отвечает Юрий Алексеевич. – Ну и придумал немного. Не без этого.
– Про войну тоже придумали?
– Гм… – он просверлил меня взглядом.
– Перестань, Клара! – Светка принесла и поставила на стол тарелку с бутербродами. – Юрий Алексеевич полтора года был военным врачом в горячей точке. Просто ты выбрала не самое удачное стихотворение.
– А по-моему, самое… – я рассмеялась. – Мужчинам очень нравится рассуждать о женщинах с пониженной социальной ответственностью. Они даже не пытаются это скрывать. Так ведь, Пал Палыч? Сколько из позирующих вам натурщиц были дамами полусвета?
– Никогда об этом не задумывался, – отмахнулся художник, приступая к уничтожению бутербродов. – Я платил. Они соглашались. Тем, которые не соглашались, платил двойной тариф, и вопрос решался. Не думаю, что все они были проститутками. Вот жена главы нашего города, к примеру…
– Известная шлюшка! – тихонько вставила Светка.
– …заказала своё изображение в виде обнажённой римской матроны, и при этом сама хорошо заплатила.
Я была бы не я, если бы не съязвила:
– Из разворованного бюджета отчего же не заплатить!
– Вообще-то эти стихи о любви, – болезненно поморщился Светкин хахаль.
Я вежливо улыбнулась.
– О том, что возможно любить шлюху.
– Не мы выбираем любовь, она выбирает, – писатель окаменел лицом.
– И ты не ревнуешь к этой алкоголичке? – спросила я Светку.
Та посмотрела с укором.
– Остановись, Клара! Я никогда не ревную к прошлому. И вообще, поэтов ревновать глупо. Они свободны, как стрижи в полёте!
– Конечно, свободны! – я наконец решилась сказать всё, что думаю. – Иногда они даже делают вид, что нас любят. На самом же деле любят только себя и свои стихи. Потому что стихи эти тоже в основном о себе любимом. «Не жалею, не зову, не плачу…» Боже, какое лицемерие! На самом же деле только и делают, что плачут, зовут и жалеют.
– А вы очень злая, оказывается, – Пал Палыч уничтожил последний бутерброд и с нескрываемым любопытством принялся меня разглядывать. – Женщины подобного склада всегда естественны. Я обязательно буду писать вас! Жаль… очень жаль, что сегодня я без мольберта!
Что я в этот момент почувствовала? Пожалуй, мне захотелось его ударить. Вот так вот взять и хлестануть ладошкой по холёной щеке. И всё же, признаюсь, мне было немного приятно… совсем чуть-чуть. Не стоит преувеличивать.
– Пожалуй, пора, – поднялся Светкин бойфренд. – Спасибо за угощение.
– Как же… как же… жена уже поди заждалась, – я изобразила участие.
Саркастическая улыбка в мою сторону. Тут только я заметила, что под усами у него красивые губы. Но какая мне, собственно, разница, красивые они или нет!
Пал Палыч раскланялся. У плотных людей поклоны всегда выходят неловкими.
– Да, да… нам действительно… нам пора. Дайте мне, Клара Ивановна, номер вашего телефона. Теперь уже непременно, не обессудьте, приду с мольбертом. Да-с!
– Что скажешь, Кларнетик? – спросила Светка, когда их шаги затихли в подъезде.
– А тебе обязательно знать моё мнение?
– Не обязательно, но, если честно, хотелось бы…
– По-моему, замечательные ребята. Много знают, много цитируют. Рядом с такими чувствуешь себя полной дурой. Но это же классно! И, похоже, подруга, тебе это очень даже по вкусу.
– Клара, я же серьёзно, – обиделась Светка.
И тут я заплакала. И не просто заплакала, а можно сказать, зарыдала, как глупая обиженная корова. Хотя коровы, наверное, не рыдают. Но мне другое сравнение просто в голову не приходит.
Светка принесла мне из кухни стакан нарзана. Пузырьки ударили в нос, и я успокоилась.
– Послушай, Кларнетик, – тронула меня за плечо Светка, – а можно мы будем иногда у тебя встречаться?
– Иди ты к чёрту! – я, улыбнувшись, всхлипнула. – Видеть вас не хочу! Обоих!
– А ключ? – радостно затормошила меня Светка.
– Ну, ты и зануда! Знаешь же где. В почтовом ящике.

Пал Палыч пришёл на следующий день. Открываю. Стоит. Под мышкой – мольберт. На голове – свисающий набок испачканный краской берет.
– Здравствуйте, Клара Ивановна, – рот до ушей.
Я, честно признаться, решила его не пускать.
– Кормить, – говорю, – Пал Палыч, сегодня вас нечем.
А сама дверь ногой блокирую, но он всё равно просочился как-то – сначала мольберт, потом этот ужасный берет, потом уже всё остальное.
– Не переживайте, – говорит. – Это я когда нервничаю, много ем, а сейчас я пришёл работать.
– Выходит, что в прошлый визит вы сильно нервничали, так что ли?
– Так и есть, – говорит. – А всё потому, что вы мне, Клара Ивановна, очень даже понравились!
Я немного смутилась. Стою и тереблю поясок от халатика.
– Боже, какие формы! – он тронул меня за локоть. – Старина Рубенс от такой натуры не отказался бы!
– Перестаньте распускать руки! – я решительно направилась за деньгами, чтобы швырнуть ему их в лицо!
По пути передумала. «Ничего страшного не случится, если часик-другой постою перед этим Джорджоне слегка обнажённой».
Постоять не получилось. Он как-то сразу уложил меня на диван и тоном, не допускающим возражений, потребовал снять трусики. Признаться, к такому повороту я совершенно была не готова.
Не знаю, как рассказывать о том, что случилось дальше, но как-то ведь надо… Короче, отошёл он к мольберту, мазнул там раза три и опять ко мне.
– Вот эту коленочку чуть-чуть вперёд, моя хорошая.
Опять к мольберту. Опять ко мне. Так и усыпил мою бдительность. Не успела я ничего понять, как он уже овладел мною, и даже, бесстыдник, берет свой не потрудился снять! Как только вся эта эйфория закончилась, я в слёзы.
– Обманщик вы подлый, – говорю, – а не художник.
– Это вполне сочетаемые понятия, – заметил Пал Палыч. – А чтобы обиду вашу, Клара Ивановна, хоть как-то затушевать… вы уж не обессудьте… я вам денег принёс.
– Раз принесли, – говорю, – так кладите уже на стол. А я чай пойду заварю.

В следующий раз заявился без мольберта. Только ничего хорошего из этого визита не получилось. Я даже предприняла кое-какие женские хитрости, но безуспешно.
– Чей прокол, – спрашиваю, – ваш или мой?
Художник замялся.
– Не знаю, Клара Ивановна, как и сказать… дело в том, что в последние десять лет секс у меня был только с натурщицами и только в то время, когда они мне позировали. А теперь получается, что по-другому… не получается.
– Так-так! Это, кажется, условный рефлекс называется, – вспомнила я школьный курс биологии.
– Не знаю, как называется, – отмахнулся художник, – только в следующий раз, Клара Ивановна, я приду с мольбертом. И тогда уже берегитесь!
Он хищно повёл глазами. Я рассмеялась.
– Давайте пить чай. И расскажите мне наконец о себе.
– Да что тут рассказывать? Жена от меня ушла ещё в молодые годы. Сказала, что я не Ван Гог и никогда им не стану. Вот я и переключился на натурщиц. Но как это скверно, что женщины любят деньги. Ой, что-то я не то говорю… Совсем не то… Вы, Клара Ивановна… вы совсем другая. Я вижу, что другая!
– Ну… – по правде сказать, я не знала, как на его слова реагировать, – в общих чертах, конечно, другая. И если уж совсем, Пал Палыч, начистоту, то уж очень мне сегодня хотелось швырнуть эти доллары вам в лицо! Да-да! Вот в эту, – я ткнула кулачком в его холёную щёку, – бессовестную физиономию!
Он схватил мою руку и страстно расцеловал каждый пальчик.
– Определённо, Клара Ивановна, вы не такая, как все! Ах, как жаль, что сегодня я без мольберта! Как жаль!   

Через месяц Пал Палыч спросил, нельзя ли ему перебраться ко мне насовсем. Я отказала. Тогда он взял моду оставлять у меня мольберт. Поначалу я не обращала на это внимания, но вскоре заметила некоторую странность. Отчего-то мне стало казаться, что этот самый мольберт меня разглядывает. Сначала было как-то неловко, а потом… потом я поймала себя на мысли, что мне это даже нравится. Да, нравится! Ведь в каждой нормальной женщине присутствует склонность к эксгибиционизму. Это в нашей природе! И чем же нам ещё соблазнять мужчин, если не своим телом! Конечно, и чувство юмора, и смазливая мордашка, и умение поддержать разговор тоже играют роль, но это уже вторично. Только у японских гейш всё шиворот навыворот – сначала умение угодить мужчине изысканным разговором, а потом уже тело. Но гейши есть гейши. Приличную женщину гейшей не назовут!
Для ясности я попросила Пал Палыча нарисовать на мольберте глаза. Выполнив мою просьбу, – попробовал бы не выполнить! – он сказал:
– Я не всегда, Клара Ивановна, вас понимаю, но объяснять ничего не надо. Иногда лучше не понимать.
С Пал Палычем, несмотря на все его старания, мне не очень комфортно. Может быть, лучше бы он пил? С непьющим любовником как-то особенно скучно.
И если за что-то я ему благодарна, так это за этот самый мольберт.
Мне кажется, когда я дефилирую по комнате неглиже, глаза его приходят в движение. Он, несомненно, живой. По ночам я с ним разговариваю. Вернее, я говорю, а он молча слушает.

Пал Палыч закончил мой портрет. Как говорится, не прошло и полгода. Честно сказать, у Пикассо получилось бы лучше. Нагромождение жирных мазков, в которых ясно видится оскал волчицы. Неужели такие картины ценят в Европе? А, может быть, только такие и ценят? Там ведь и однополую любовь давно уже объявили нормой. А ведь это всё равно что воткнуть дерево кроной в землю и ждать от него плодов.
И вот ещё интересная новость: Светка рассорилась со своим писателем. Кто-то этому поспособствовал. Интересно – кто?
Не знаю, кой чёрт дёрнул меня за язык, но, в конце концов, мы давно уже условились, что между нами не должно быть секретов. Вот я и рассказала ей, как он перепутал наши коленки… как гладил… и всё такое… Я ожидала, что подруга моя поднимется на дыбы, мол, как же так! А она рассмеялась только.
– Он, – говорит, – не такой уж наивный глупец, чтобы наши ножки перепутать.
– И-и… что же тогда это было?! – я, честно сказать, от такой наглости потеряла дар речи.
– Как что? Проверка на вшивость. И теперь я, Кларнетик, даже не знаю, прошла ты эту проверку или нет. Потому что он сразу же мне обо всём доложил, и мы от души посмеялись. А ты, моя дорогуша, только теперь, спустя полгода, рассказываешь.
Закусила губу и молчу. «Туманы, говорите?.. Ну-ну…»
Интересно, кто рассказал Володьке про то, что они у меня встречаются? Не исключено, что это я неосторожно пошутила. Вообще-то Светка и Володька официально разведены, так почему бы не пошутить? Мол, есть ещё на планете Земля некие мужчина и женщина, которым, кроме запаха тайги и туманов, ничего для счастья не нужно.
Видели бы вы, как растерялся Володька. Стал меня пытать, кого это я имею в виду. Я, как и положено, рот на замок. Ну разве что ещё одну фразу негромко так обронила, мол, умный поймёт, а дураку есть над чем подумать.   
Думал, думал Володька, да и бросил пить. А как бросил, так предложил Светке опять расписаться. Та вся в слезах припала к нему на грудь, мол, любила тебя, Володенька, всегда, и спасибо, что эти туманы ты наконец развеял.
Тому, что писатель зашёл ко мне вечером, я даже не удивилась. Глаза – печальней некуда! Стоит, мнётся:
– Не знаете ли, Клара Ивановна, почему Светлана больше не хочет меня видеть?
– А не;чего, – говорю я ему, – не имеющие в вам отношения коленки руками трогать!
– Как это понимать? – спрашивает.
– Как хотите, так и понимайте, – говорю. – Только Светке надёжной семьи хочется, а туман, он и есть туман, сегодня – есть, завра – нет.
Посмотрел он на меня, как побитая собака на палку.
– Я, – говорит, – Клара Ивановна, был о вас лучшего мнения.
Голову опустил и ушёл. А я, честно сказать, в таком была настроении, что про туманы и про запах тайги в этот раз послушала бы. Эх, мужики, мужики! Не способны вы уловить тонкости женской души! Всё вам прямым текстом сказать надо.
Что касается Пал Палыча, то к этому времени наскучил он мне хуже смерти. Во-первых, потому что избавился от торпеды. А как избавился, так сразу же и запил с вдохновением творческой личности. То есть совсем безобразно! А во-вторых, в плане секса он теперь нуль без палочки. Даже с мольбертом. И вроде бы делает всё, как раньше: то ручку подправит, то ножку, а мужской реакции никакой!
А ведь это я ему когда-то сказала: «Положительный вы, Пал Палыч, мужчина, жаль, что не пьющий». Но кто же мог знать, что вот так вот всё обернётся?
Теперь передо мной классический алкаш-интеллигент – трясущийся, жалкий, с воспалёнными бегающими глазками. Не пил, так лучше бы уже и не пил.
Может, какая другая такого мужчинку терпела бы, а я не стала. К тому же у него закончились деньги. Два раза уже у меня занимал, а отдавать, похоже, будет Пушкин. Не выдержала я и спросила в лоб:
– Картины ваши в европейских музеях приобретать собираются или как?
Расстроился он не на шутку. Выгреб всё съедобное из холодильника, уплетает и параллельно ораторствует:
– Они ещё обо мне услышат! Ван Гога при жизни тоже не признавали. А мы с ним по густоте мазков нисколько не отличаемся. И цветовая гамма у нас, между прочим, один к одному.
Когда он опять попросил взаймы, я ему прямым текстом сказала, мол, без обиды, Пал Палыч, но сил моих ждать, когда вас признают гением, больше нет. Он побелел, как покойник, и спрашивает:
– Что вы предлагаете, Клара Ивановна?
– Предлагаю вам убираться ко всем чертям. Только мольберт мне, пожалуйста, оставьте в счёт долга.
Рассмеялся и говорит:
– Я вам не только мольберт оставлю, но и ещё кое-что.
Взял нож, отрезал себе пол-уха и весь в крови, с гордо поднятой головой, вышел. Ужас! Полная деградация личности! Я, конечно, это безобразие веником на совок и выбросила с балкона на улицу.
Вечером от него пришло смс-сообщение: «Я знаю, Клара Ивановна, что мне делать…»
Ниже – фотография ружья. Ха-ха-ха! Мужчина, если надумал стреляться, стреляется без всяких угроз. Ответила ему так: «Дорогой мой несостоявшийся гений, больше меня не беспокойте!»
Думала, не отвяжется, но ошиблась – пропал мой Пал Палыч со всех радаров, и слава богу. Дело в том, что с недавнего времени мольберт стал со мной разговаривать. Теперь, как только я укладываюсь спать, он говорит мне слова любви.
Говори, говори, мой милый! Путь к женскому сердцу так прост.

2.
                "Для душевнобольных видения так же материальны,
                как для здоровых людей всё то, что их окружает".
                В.М. Бехтерев

На этом рукопись обрывается.
Главврач психиатрической клиники плотно сжал губы: «Так вот как я выгляжу со стороны! Тек-с, тек-с… м-да… Довольно неприятный тип!»
Тетрадь, которую он держал в руках, пациентка психиатрической клиники Клара Ивановна Шамли;нская захватила из дома вместе с комплектом нижнего белья и зубной щёткой. Интересно – зачем? Неужели с намерением продолжить записи?
Помяв сигарету, сунул её назад в пачку. Давно уже бросил курить, а мозг никак не смирится.
– Юрий Алексеевич, – в кабинет проскользнула старшая медсестра, – надо срочно списать вот эти препараты. Я подготовила список. Подпи;шите?
«Красотка… но этот змеиный взгляд… – он посмотрел в приблизившиеся к нему немигающие глаза. – Наверняка и ядовитые зубы имеются…»
Подпись с характерным росчерком почти разорвала бумагу.
– Это всё?
– Собственно… да… но… даже не знаю, как об этом сказать…
– Что ещё? Говорите скорее. Мне некогда.
– Вы сами дали указание – больную Шамлинскую в перемещениях по этажу не ограничивать.
– Ну дал, и что?
– А то, что она каким-то образом проникла в бельевую, выбила там оконную решётку и попыталась спрыгнуть вниз. Третий этаж. Не факт, что убилась бы, но расшиблась бы точно. По счастью, санитар Волков успел предотвратить… принял меры…
– Понятно. Переломов, надеюсь, нет?
– Нет. Он человек аккуратный.
– Гематомы серьёзные?
– Да. Левый глаз совсем заплыл. Ну и… вообще… помял, как говорится.
– Больную зафиксировали?
– Естественно. Всё по инструкции.
– Вколите аминазин и развяжите. Теперь из палаты не выпускать.
– Юрий Алексеевич, – в холодной улыбке медсестры скользнула ирония, – я знаю, как вы внимательно относитесь к требованиям больных.
– Она чего-то требовала? Чего?
– Отдельную палату и… такое у нас первый раз… ну, в общем, попросила доставить ей мольберт… и не абы какой, а тот, что остался в её квартире. По роду занятий она чертёжница, но даже я знаю, что между мольбертом и кульманом есть значительная разница.
– Вот даже как? Хорошо. Палату предоставьте. Насчёт мольберта… гм-гм… я позже приму решение.
– Я свободна, доктор? – игривая интонация.
– Да, Анна Петровна. Идите уже!
Коротко ступая стройными ножками, медсестра вышла.
«Подиум тут устроила! Кобра Петровна!» – Юрий Алексеевич дрожащими пальцами достал сигарету. Вдохнув горьковатый запах табака, сунул обратно.
Поднялся, подошёл к окну. Окинув взором больничный парк, пропел фальцетом:
– А я еду, а я еду за туманом…
«За туманом… за туманом… А что? Взять за свой счёт недельку да и махнуть в Архыз! Или на Домбай! Где там сейчас фестивалят? Вообще-то в Тулу со своим самоваром не ездят, но Светлану взять можно. Скорей бы уже она окончательно рассорилась со своим законным…»
А какая поначалу была эйфория: «Юра, больше не пиши мне и не звони. Мы с Володей решили попробовать всё сначала. Он бросил пить. Завтра расписываемся в загсе. Прощай!»  Через месяц звонок. Слёзы. «Володька опять устроил скандал. Ревнует. Тебя грозился убить. Контролирует каждый мой шаг. Что мне делать? Скажи. Посоветуй!» – «Что делать? – усмехнулся Юрий Алексеевич. – Будто не знаешь. Гони его или сама уходи. Хочешь, я тебе квартиру сниму?» – «Нет, – снова слёзы. – Он меня не отпустит. Я боюсь. Он стал агрессивен. Сказал, что скоро с тобой поквитается. Будь осторожен!»

Володька ожидал у подъезда. Рука опустилась в карман. Блеснул нож. «Зачем этот фарс? – отвлечённо подумал Юрий Алексеевич. – Светлана рассказывала, что он боксёр-разрядник…» Неспеша подошёл и взялся за лезвие. Брызнула кровь.
– Бить надо вот сюда, – поднял жало ножа к сердцу.
– Да ты долбанутый! – оторопел Володька.
– Бей! – срывающимся голосом закричал Юрий Алексеевич.
Отбросив нож, Володька присел на приступку подъезда и тихо заплакал.
– Шёл бы ты домой, – окровавленной ладонью потрепал его по плечу Юрий Алексеевич.
Светлана позвонила через неделю. «С Володей что-то случилось. Не пьёт. Не разговаривает со мной. Я за него боюсь. И за тебя тоже. Он на всё способен…» – «Не на всё! Помири;тесь и живите нормально». – «Ты меня разлюбил? Разлюбил, да?!» – «Похоже на то…» – соврал Юрий Алексеевич.
В трубке – рыдания. Отбой связи. «Почему мы так любим мучить наших любимых?»

Юрий Алексеевич вышел в больничный парк. Присев на скамейку, достал сигарету, но тут же сломал её и выбросил в урну. Нервы не к чёрту! Ах, как сладко было бы сейчас затянуться ароматным дымком!
Как же случилось так, что Клара Ивановна стала пациенткой его лечебницы? Да так и случилось…
Юрий Алексеевич пришёл к ней с намереньем… О, эти намеренья! Они меняются, как осенняя погода в горах – то снег, то солнце, то ветер, то дождь.
Она с удивлением вгляделась в потемневшее лицо гостя. Наконец посторонилась.
– Проходите. Даже не предполагаю, чем могу быть обязана.
Он хмуро шевельнул усами. Она продолжила:
– Если это касается Светки, то разбирайтесь сами. Вы взрослые люди… и-и…
– Когда вы последний раз видели Павлика?
– На прошлой неделе мы простились с ним навсегда. А что? Он вам на меня пожаловался?
– Можно сказать и так. Вот его записка.
Клара Ивановна, приблизив к глазам протянутую бумажку, прочитала вслух:
– «Прошу мою смерть никак не связывать с Кларой Ш». Ха-ха-ха! Ну, да… ну, конечно… Он даже фотографию ружья мне прислал. Но вы же, Юрий Алексеевич, доктор, и значит, должны понимать, что человек, который угрожает совершить самоубийство, на самом деле никогда этого не сделает.
– Бывают исключения.
– Ах, боже ты мой! Оставьте! Какие ещё исключения?! – нервно хохотнула Клара Ивановна.
– Обыкновенные. Вчера он позвонил мне и попросил приехать. Вот что я увидел…
Юрий Алексеевич передал Кларе Ивановне фотографию.
– Можете оставить себе. Специально для вас распечатал.
Вглядевшись в изображение, Клара Ивановна остекленело уставилась в пространство.
– Это что… розыгрыш?.. Не может быть! Скажите же, что это не он!
– Узнать действительно трудно, – Юрий Алексеевич как-то беспомощно подёрнул плечом. – Стрелялся в рот. Половину черепной коробки размазало по стене. Но подбородок и одежду, надеюсь, вы узнаёте? Я первым его застал в таком виде. Сфотографировал. Специально для вас. Потом уже полицию вызвал. Но это уже детали.
– Какой же вы жестокий! Никогда не думала, что вы такой монстр! Боже мой! Боже мой! Какая грязь! Какой ужас! Воды… скорее воды! – Клара Ивановна бессильно осела на кресло.
Юрий Алексеевич принёс ей из кухни полный стакан воды. Она отпила, поперхнулась, взглянула затравленно.
– Вам лучше уйти. Вы мне неприятны.
– Вы тоже у меня положительных эмоций не вызываете. Потерпите ещё немного. Пал Палыч просил передать вам деньги. Вот! Исполняю!
Гость бросил на стол пачку долларов. Хозяйка взглянула с недоверием.
– Картины купили, что ли? В Европе?
– Святая наивность! Ни одной своей картины он так и не продал. Художник был так себе. А те деньги, которые он вам жертвовал, были от продажи машины и дачи. Пыль вам в глаза пускал. А эти вот… – Юрий Алексеевич кивнул на пачку банкнот, – эти от продажи квартиры. Да-да! Той самой, в которой он… Ну вы понимаете. Всё рассчитал. Ухо при вас он отрезал?
Клара Ивановна кивнула и вдруг закричала:
– Псих! Ван Гог недоделанный! Как же я сразу не поняла! А вы? Вы разве не видели? Или прекрасно всё знали? Вы же психиатр! Он что, ваш пациент?
– Да. Был… пациент и друг, – Юрий Алексеевич, прикрыв глаза ладонью, всхлипнул. – Он был такой несчастный… боготворил вас. Я думал, эта любовь поможет ему излечиться.
– Вы… вы гадкое чудовище! – Клара Ивановна вышла в прихожую и распахнула дверь. – Убирайтесь немедленно!

Через неделю она вошла к нему в кабинет. Бесцеремонно расположившись напротив, спросила:
– Не ждали меня, доктор?
– Как вас сюда пропустили?
– Сказала, что у меня к вам записка от вашей жены. Кто-то подсказал мне, что для неё здесь все двери открыты.
– Сегодня неприёмный день.
– Какой же вы непростительно грубый! – огрызнулась Клара Ивановна. – Я ведь не просто так. У меня проблема.
– У всех проблемы, но не все приходят с ними к психиатру.
– Да выслушайте же вы наконец!
– Слушаю. Только, пожалуйста, коротко и по существу.
– Да-да, именно по существу… – примирительно кивнула Клара Ивановна. – В общем… такое дело… со мной разговаривает мольберт.
– Кто, простите, разговаривает? Я, наверно, неправильно понял. Мольберт? Это фамилия такая? – взгляд у Юрия Алексеевича перестал быть жёстким.
– Не играйте со мной, – поморщилась Клара Ивановна. – Вы прекрасно всё поняли. Да-да! Раньше он только смотрел. Я даже попросила Пал Палыча нарисовать ему глаза. Зачем? Ну… даже не знаю, зачем. Наверно, для того, чтобы всё это выглядело естественно.
– Это его мольберт?
– Чей же ещё?! Так вот, раньше он только смотрел. Я это особенно остро чувствовала, когда появлялась перед ним обнажённой.
– Вам это нравилось?
– Представьте себе, нравилось! Не перебивайте, пожалуйста. Я теряю мысль! Так вот, потом он стал по ночам со мной разговаривать. О чём? О том, что хочет слышать каждая женщина. О любви, конечно. Это было нечто! Он, знаете ли, находил такие слова… ни один мужчина никогда не говорил мне таких нежных и таких зна;чимых слов. И вдруг всё переменилось. Сразу же после вашего ко мне визита. Не надо так усмехаться! Он слышал наш разговор. Он видел фотографию.
– Мольберт? Слышал? Вы в этом уверены?
– Да, уверена.
– В таком случае, продолжайте, – Юрий Алексеевич язвительно шевельнул усами.
– Теперь он говорит, что я виновата в смерти Пал Палыча и поэтому должна умереть. Боже! Зачем я только пришла к вам? Вы ведь тоже так думаете?
– А вы?
– Я? – Клара Ивановна задумалась. – Вот что я вам скажу! Пал Палыч сам принял это решение. И я нисколько его не подталкивала к такому исходу. Нисколько!
– А разве… ну… кроме этого мольберта, вас кто-то винит?
– Да, – Клара Ивановна промокнула платком глаза, – вы, доктор! И это вместо того, чтобы помочь несчастной женщине.
– Хм… – Юрий Алексеевич задумался. – Вот что я могу вам предложить: возьмите этот мольберт и как можно скорее снесите его на помойку, а лучше сожгите.
– Нет! – Клара Ивановна отрицательно замотала головой.
– Нет? Что же вас останавливает?
– Я его боюсь! Он смотрит. Мне страшно, когда он смотрит. Понимаете, страшно!
– Пожалуй, я мог бы вас госпитализировать. Вы готовы?
– Да. Представьте себе, я этот вариант предусмотрела. Даже захватила с собой бельё и зубную щётку.
Юрий Алексеевич нажал кнопку вызова. Дверь распахнулась. Старшая медсестра замерла в выжидательной позе.
– Слушаю вас, доктор?
«Слушает она… – хмыкнул Юрий Алексеевич, – а халат с каждым днём всё короче. Как долго я смогу делать вид, что это мне безразлично?»
– Госпожа Шамлинская, – он кивнул на Клару Ивановну, – на какое-то время станет нашей пациенткой. Отведите её в палату… к этой… ну, вы поняли… что изображает из себя ангела.
– Ангела смерти? – медсестра немигающим взором обернулась на Клару Ивановну.
О том, как та забилась в истерике, и как прибежавшие санитары устроили возню, втискивая её в смирительную рубашку, вспоминать не хотелось.
Юрий Алексеевич достал из кармана пачку «Мальборо», взвесив её на ладони, смял и выбросил в урну. Как же надоела эта зависимость!
– Муж мой! – окликнула его одетая в лёгкое платье женщина.
Тело её покрывали отлично выполненные татуировки. На левом плече разместился портрет Рильке, на правом – скептически улыбался Ремарк, над грудью готическим шрифтом выведено: «Попробуй, тронь!»  Рядом – физиономия Юрия Алексеевича. В зубах у него сигарета. Над сигаретой – мишень в виде сердца.
– Чего ты хочешь? –  усы у главврача, как шерсть на загривке у злой собаки, поднялись дыбом.
– Любви и только любви! – женщина то ли рассмеялась, то ли закашлялась. – Да ладно, не пугайся ты так. Денежный эквивалент меня вполне устроит.
– Опять схлестнулась с этой… – он кивнул на стоящую поодаль великаншу, правый глаз которой закрывала чёрная повязка. Левый с холодным равнодушием взирал на Юрия Алексеевича.
Что он вообще знает про эту гром-бабу? Да, пожалуй, лишь то, что когда-то она пыталась свести счёты с жизнью, и теперь всё время молчит.
– Сколько? – Юрий Алексеевич достал портмоне.
– Сколько не жалко.
– Для этой, – он кивнул на подругу жены, – я и рубля бы не дал, но ты же скандал поднимешь?
– Подниму.
– Держи себя в руках, – Юрий Алексеевич протянул всю имеющуюся наличность.
– Мерси, мон шер, – купюры исчезли в широком кармане.
– Сколько тебя не ждать? Неделю?
– Ха-ха! Можно подумать, ты будешь ждать?
– Когда-то ждал.
– Потому что дурак был. Наивный дурак!
Провожая взглядом удаляющуюся фигуру, Юрий Алексеевич хмыкнул: «Вот же бестия! Кому рассказать… да кто же в такое поверит? Я всё ещё её люблю. А раньше так просто с ума сходил. Как Маяковский по своей продуманной Лиличке. И тоже стихи… стихи… И писателем-то, наверно, только благодаря ей стал. «Она не умна…» Это я, конечно, соврал. Взрывная, начитанная… корчит из себя маргиналку, при том, что любого кандидата наук запросто природным своим интеллектом заткнёт за пояс. Жену надо брать из своего круга… если… если, конечно, не хочешь стать писателем…»
Вернувшись в кабинет, он вызвал старшую медсестру. Ожидая, подосадовал: «Пора уже ей сказать про халат – завтра же чтобы был ниже колен!»
Вошла, уставилась немигающим взором:
– Что вы хотели, доктор?
С усилием оторвав взгляд от её стройных ножек, шагнул к распахнутому окну.
– Подойдите сюда и объясните, пожалуйста, что происходит?
Внизу тридцать женщин в белых сорочках кружатся хороводом вокруг пациентки с венком из полевых цветов на голове. Слышится песня:

Сбереги её холодна вода,
забери её в тёмны омуты…

– Ах это! – медсестра прыснула смехом. – Женщины попросили устроить им праздник.
– Это праздник?!
– Да! Сегодня же ночь на Ивана Купала. Мужчин мы предусмотрительно изолировали.
– Почему Шамлинская в центре круга?
– Потому что её выбрали главной утопленницей.
– Бред какой-то! Я что-то не понял, мы где находимся? В дурдоме?.. Ах, да! Ну, конечно… – рассмеялся Юрий Алексеевич. – Конечно, в дурдоме. Ладно, празднуйте. Только принесите мне ключи от квартиры Шамлинской. Я помню, что их изымали.
Анна Петровна плотно сомкнула губы.
– На что вы меня толкаете, Юрий Алексеевич! Согласно инструкции, ключи и деньги выдаются только близким родственникам.
– Какая к чертям инструкция! Кто здесь главврач? Устали работать, так и скажите!
В немигающих глазах медсестры задрожали слёзы.
– Под вашу личную ответственность, Юрий Алексеевич. И прошу вас, пожалуйста, больше мне не угрожайте. Я ведь для вас на всё… на всё, понимаете!.. А вы!..
Достав из кармана связку ключей, она бросила их на стол и, вздрагивая плечами, вышла.
«Странно… – Юрий Алексеевич недоумённо шевельнул усами. – Почему ключи у неё в кармане?»
Глянул в окно. Хоровод кружился и пел. Голоса звучали монотонно и жутко. Так могут петь только сумасшедшие или глухонемые. Клара Ивановна смотрела ему в глаза, задрав голову. Тёмными пятнами проступали следы побоев.  Юрий Алексеевич нервно сжал зубы: «Зачем я позволил её избить? Можно и без этого было…»
Сунув ключи в карман, отправился на квартиру.

Мольберт стоял в углу спальни.
«С чего бы это он ей понадобился? Вчера ещё боялась, как чёрт ладана, и вот – на тебе! Полное отсутствие логики. А разве у сумасшедших она бывает? Ха-ха-ха! А ведь бывает. Но это уже тема для диссертации. Сейчас о другом думать надо…»
Юрий Алексеевич примерился к мольберту – как лучше его нести. Удобней всего оказалось пристроить под мышку:
– Вперёд, старина! – то ли себе сказал, то ли мольберту.
– Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу, – отозвался мольберт голосом актёра Копеляна из фильма «Семнадцать мгновений весны».
Усы у Юрия Алексеевича непроизвольно вздыбились.
– Если это шутка, то совершенно дурацкая!
– Сам дурак! Поставь меня туда, откуда взял, и убирайся!
– Сейчас, сейчас… как только, так сразу… – осмотрев мольберт, Юрий Алексеевич обнаружил ловко встроенные в него микрофон-динамик и камеру. – Ага! Так вот где собаку зарыли!
Сильным щелчком стукнул по микрофону. Раздался крик, который и без динамика был хорошо слышен. Юрий Алексеевич вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю квартиру.
– Открывай, а то дверь вынесу!
– Подождите! Не выбивайте, пожалуйста.
Щёлкнул замок, и перед ним предстал очкарик лет четырнадцати с наушниками на шее.
– Где твоё логово, дурик? Веди уже, что ли!
Подросток завёл его комнату, буквально нашпигованную аппаратурой. На экране монитора – квартира Клары Ивановны.
– Дяденька, я всё вам сейчас объясню. Только ничего, пожалуйста, не ломайте. И отцу, прошу вас, не говорите, а то он меня точно прибьёт!
– Ну давай, объясняй, вуайерист малолетний! Давно жучки свои поставил?
– Где-то с полгода, наверно, или чуть больше…
– Зачем? Кто надоумил? Рассказывай, что же я из тебя клещами каждое слово тащу.
– Никто… я сам… Клара Ивановна такая женщина… такая… ну, вы понимаете.
– Какая? Красивая?
– Очень красивая! А тут к ней художник повадился. С мольбертом! Я так и подумал, что он её рисует… ну вы понимаете… Когда он мольберт свой оставлять стал, я наконец решился. Балконы у нас смежные. Перелез, когда Клары не было дома. Осмотрел мольберт. С тыльной стороны засверлился. Аппаратура беспроводная, японская. Ну вы же сами видели, как аккуратно.
– А как же возрастное ограничение восемнадцать плюс? – крепко потрепал его за ухо Юрий Алексеевич.
– Ой-ё-ёй! Отпустите, дяденька! Там такой плюс был… такой!.. Мама не горюй! А потом они ругаться стали, потому что он это… запил, короче… Я уже думал аппаратуру снимать, но она вдруг с мольбертом разговаривать стала. Будто почувствовала, что он за ней наблюдает. А наблюдал-то, конечно, я. Разденется, пройдётся туда-сюда… и всё это с каким-то странным заливистым смехом, как ведьма. А я-то уже почти мужчина! Ясное дело, реагирую… ну вы понимаете.
– А ты вообще в курсе, что за такое вторжение в личную жизнь предусмотрена уголовная ответственность?
– Да. В Интернете читал. Но, во-первых, я ещё подросток и под уголовную ответственность не попадаю. А во-вторых, затянуло, понимаете… незаметно как-то… А тут ещё преобразующую голос программу нашёл и начал с Кларой по ночам разговаривать. Она вообще поплыла. А я ведь не просто… я чат раскопал «Что хочет женщина». Ну и шпарил оттуда. Цитировал. И всё это вкрадчивым голосом артиста Сергея Безрукова. Беспроигрышный вариант! А Клара Ивановна, стыдно сказать, как девочка-пятиклассница – повелась. То есть поверила, дурочка, что это мольберт.
– Смертью зачем угрожать стал?
– Та! Стыдно признаться. Она просила не курить на лестничной клетке. А где мне… дома курить, что ли? Ну и застала меня как-то… выбила сигарету. Сказала, что отцу всё расскажет. Отец у меня – заверь. Не то чтобы прямо зверь, но если что-то не по его сценарию, то дерётся больно. Боюсь я его, короче. А ей тогда нагрубил, мол, смотрите, как бы пожалеть не пришлось. Поругались мы вдребезги, и в тот же день она рассказала отцу. Батя ремня от души мне всыпал. А я… я… разозлился, короче. А тут как раз вы с фотографией художника. Как тут не воспользоваться? Вот и стал её доставать – ты повинна в смерти… ты должна умереть, и всё такое.
– Голосом Сергея Безрукова?
– Нет. Зачем же Безрукова? Сухорукова. Виктора Сухорукова.
«Безруков, Сухоруков… бред какой-то, – Юрий Алексеевич вернулся в квартиру Шамлинской. – Всё крутится вокруг этого тренога. Всё зло от него…»
Вытащив мольберт на лоджию, глянул вниз. Во дворе – ни души. Только дворник в форменной жилетке машет метлой у соседней многоэтажки.
– Лети, дружочек! – Юрий Алексеевич выпустил мольберт из рук, и тот действительно полетел, сужая круги, будто наметившая цель хищная птица.
Удар пришёлся в затылок. Дворник упал. Кровь изо рта хлынула с такой силой, что возле головы моментально образовалась тёмная лужа.
«Сколько же в нём крови! А мольберт совсем развалился… – удивился Юрий Алексеевич. Сердце заныло. – Кажется, я убил человека, и теперь меня точно посадят в тюрьму. Надо вызвать скорую и полицию. Пусть сажают. Пусть делают что хотят! Я устал…»
Шатаясь, вышел на лестничную площадку и нажал кнопку лифта. Что-то показалось ему странным, и только внизу он понял, что на месте соседской двери, куда он только что заходил, была глухая стена.
«Так-так! – Юрий Алексеевич пригладил поднявшиеся дыбом усы. – Или эта стена мне привиделась, или я определённо схожу с ума. Можно, конечно, подняться и проверить…»
Он вернулся в лифт и нажал нужную кнопку.  В кабине что-то лязгнуло, и во всём подъезде погас свет.
«Есть там дверь или нету – какая мне разница! – махнул рукой Юрий Алексеевич. – Я человека убил. Надо идти сдаваться…»
Дворник в оранжевой жилетке старательно мёл тротуар.
– Живой! – обрадованно крикнул Юрий Алексеевич.
– Зидираствуй! – приветливо кивнул дворник.
– Тут мёртвый человек должен быть… бабай кирдык… и мольберт… он развалился, понимаешь! Ёк!
– Бабай кирдык некорошо, некорошо… Зидираствуй! – добрейшая улыбка просияла на фиолетовом, как перезрелая слива, лице.
«А глаза почему-то злые? – подумал Юрий Алексеевич и зашагал прочь. – И что у него там болталось на поясе? Кажется, две «шахидки». Точно! Такими гранатами закидывали нас духи. Надо пойти в полицию и заявить…»
В отделении полиции постовой подвёл его к окошку дежурного.
– Говорите.
– Там дворник… – начал Юрий Алексеевич, – у него… как бы это сказать… у него…
– Метла, – подсказал дежурный.
– Да, да, конечно, метла и-и…
– И совок для мусора. Что-то ещё?
– Нет, нет… больше ничего… – Юрий Алексеевич наконец сообразил, что над ним потешаются.
– Тогда до свидания! – высунул из окошка руку дежурный.
Пожав её, Юрий Алексеевич отправился в парк. Там, стрельнув у соседа по лавочке сигарету, он наконец закурил. В носу приятно защекотало, в голове зашумело, напряжение последних часов схлынуло.
«Один раз – не считается! – попытался успокоить совесть Юрий Алексеевич. –  И вообще, сегодня можно всё! А вот завтра уже – ни-ни! Ни одной сигареты!»
Вспомнился костёр, палаточный городок и восхищённая улыбка Светланы.
«Почему я не стал за неё бороться? Такая женщина, как в покере флеш-рояль, выпадает раз в жизни! – Юрий Алексеевич вспомнил про приглашение на бардовский фестиваль. – Завтра же напишу заявление на отпуск и вперёд – на Софийскую поляну. Давно уже не тусовался с бардами. С этими славными многолюбами и пьянчугами! Прямо сейчас пойду к Светлане и скажу ей: «Любовь моя, собирайся!» Да-да, так и скажу «любовь моя!» Эх, как же глупо, что я женат, а она замужем. Вот, кстати, и её дом…»
Потоптавшись у двери, Юрий Алексеевич наконец-то нажал кнопку звонка.
– Сейчас, сейчас…
Щёлкнул затвор замка, и перед ним предстала жующая яблоко Светлана.
– Ты идиот? – спросила она приглушенным шёпотом.
Юрий Алексеевич отрицательно помотал головой.
– Володя! Это, кажется, к тебе.
Появившийся муж, близоруко сощурившись, ударил его ногой в пах.
– Не по-боксёрски бьёшь! – превозмогая боль, Юрий Алексеевич присел на корточки.
– Это мы щас исправим, – хук слева прострелил подбородок. – Хватит или добавить?
Распластавшись на кафельном полу, Юрий Алексеевич помотал головой и вместе со сгустком крови выплюнул зуб.
– Кажется, я не вовремя, – поднялся и, с трудом сохраняя равновесие, поплёлся вниз.
– Ты чего приходил-то? – поинтересовался муж.
– Да вот… – окровавленный рот растянулся в усмешке, – хотел предложить Светлане поехать в Архыз.
– А, в Архыз, значит? Как это у вас там поётся? За туманом и за запахом тайги, что ли? Свет, а Свет, ты вот с этим типом за запахом тайги поедешь?
– Неа, – Светлана, дожёвывая яблоко, вышла на лестничную площадку. – Я думала, он замуж позовёт, а ему, как и всем мужикам, поиграться только.
– Вот видишь, не поедет она с тобой. Так что, считай, что она про тебя навсегда забыла! – оттеснив супругу в квартиру, Володька захлопнул дверь.
– Это мы ещё посмотрим, – Юрий Алексеевич потрогал языком место, где только что был зуб.
На улице его вырвало.
«Зачем я к ней попёрся? – отирая губы платком, сокрушался Юрий Алексеевич. – Ведь можно было просто позвонить. И как теперь в таком виде я появлюсь на работе?! Нет-нет… сегодня не появлюсь…»

На следующий день проснулся раньше обычного. Поцеловал дохну;вшую перегаром супругу. Та, отмахнувшись, повернулась на другой бок. Поднялся. Принял душ. Тщательно побрился. Выбрал яркий, отвлекающий внимание галстук. Глянул в зеркало. Вид вполне сносный. Ну, верхняя губа под усами заметно вспухла. Ну, зуба нет. Ну, голова побаливает… ну и что?
На утреннем совещании отслеживал взгляды коллег. Повышенного внимания к себе не заметил. Только Кирилл Андреевич, заведующий отделением буйно помешанных, иногда саркастически улыбался.
По окончании планёрки старшая медсестра задержалась.
– Доктор, я вам нужна? Ну, я в том смысле, что до обеда хотела бы отпроситься. Можно?
Юрий Алексеевич молчал.  Всё его внимание было обращено на ноги под коротким халатом. Возникла пауза, после которой он, как ему казалось, подумал, а на самом деле сказал вслух:
– Сколько можно испытывать моё терпение?
– Извините, я не поняла, что вы имеете в виду? – взгляд змеиных глаз уставился ему в переносицу.
– Это к вам не относится, – поспешил откреститься Юрий Алексеевич. – Можете быть свободны после того, как подготовите документы на выписку Шамлинской.
 – А разве вы… не в курсе?
– Не в курсе чего? Анна Петровна, в чём дело? – с заметным уже раздражением спросил доктор.
– Дело в том, что её вчера вечером выписали по вашей записке.
– По моей?
– Да. Там точно стоит ваша подпись.
– Пойдите и принесите мне эту записку!
– Никуда ходить не надо. Вот она, – Анна Петровна достала из кармана сложенный вчетверо листок.
Он развернул и прочёл: «Шамлинскую К.И. выписать с диагнозом вялотекущая шизофрения». Внизу его размашистый росчерк.
– Кто предъявил вам эту записку? Опишите его.
– Плотный невысокий мужчина. Волосы волнистые, длинные. В смысле, длиннее обычного. И ещё… что мне показалось совсем уже странным: он был в каком-то непрезентабельном, испачканном краской берете.
«Фантасмагория какая-то!» – Юрий Алексеевич почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.
Молчание затянулось. Наконец он спросил:
– Этот человек ничего не просил мне передать?
– На словах – нет, но в палате он оставил мольберт. Сказал, что вы всё поймёте.
Юрий Алексеевич взорвался неожиданно, как взрывается курящийся тысячу лет вулкан:
– А я не хочу больше ничего понимать! Ясно вам?! Я не хочу понимать, почему, когда вы ходите передо мной в своём халатике, я должен делать вид, что ваши ноги меня совершенно не интересуют! И что, глядя на них, мне нисколько не хочется вас вот так вот обнять!
Он подтянул Анну Петровну к себе. В его сильных руках она забилась, как большая птица, но Юрия Алексеевича это нисколько не смутило, даже скорее наоборот – подзадорило. Уткнув её носом в стол, он принялся шлёпать ладонью по крупным, как у породистой лошади, ягодицам.
– Вы не имеете права! – голос несчастной на высоких нотах срывался. – Я замуж хочу. Всем женщинам хочется замуж!
Ворвавшиеся в кабинет санитары сначала оторопели. Затем, подбадриваемые криками старшей медсестры, осмелели и, не без некоторого удовольствия, принялись вязать главврача.

Палата номер… Какая разница, какой у палаты номер?!
В изголовье – прислонённый к стене мольберт. Над дверью – дежурная лампочка. Двадцать пять ватт. Ярче нельзя. Инструкция. Юрий Алексеевич открыл глаза. «Вся жизнь по инструкции. Где мои сигареты? Ах, да! Я давно уже бросил курить». Попытался подняться на локте. Тело затекло и окаменело. «В смирительную рубашку упаковали, гады! – догадался Юрий Алексеевич. – Хорошо, что аминазин не вкололи. С них станется… Господи боже ты мой, какой стыд! Вот уж не думал, что стану в собственной клинике пациентом. Тема для трагикомического рассказа. Жаль, что Чехов об этом уже написал, а лучше его не напишешь. С другой стороны, о чём только он не писал. И что?.. Что теперь?.. Но не писал же он о войне. Не знал этой темы и спокойно её обошёл. А что о войне напишу я?»
Вспомнилось, как ассистировал полевому хирургу в качестве анестезиолога. В тот раз на стол положили совсем ещё мальчика. Подрыв на мине. Множественные осколочные ранения. Пока подобрались к нему, пока довезли до госпиталя… Гангрена. Ампутация обеих ног и правой руки выше локтя. Парень в сознании. Понимает, что сейчас с ним сделают. Спрашивает: «Ты будешь колоть?» Юрий Алексеевич кивает: «Молчи, береги силы!» Солдатик приподнялся на локте: «Сделай мне золотой укол… а я… я за тебя попрошу на том свете… Я ведь не человек теперь буду и даже не полчеловека!» Юрий Алексеевич кивает. Кивает, чтобы успокоить парня. Операция прошла успешно. А через месяц он попадает с этим солдатиком в один госпитальный вагон. Уцелевшей рукой тот кидает в него медицинскую утку. «Я тебе поверил, – кричит, – а ты… ты хуже предателя! Будь ты проклят!» Ночью Юрий Алексеевич принёс ему спирта. Тот сделал глоток и заплакал. Когда успокоился, рассказал: «Я поздний ребёнок. Отца нет. Мать одна поднимала меня и старшего брата. Уже ей за шестьдесят. Болеет. В пояснице переломило. Брата на зоне два года назад убили. Тогда и переломило. Всю жизнь работала на заводе формовщицей. И тут я такой приезжаю… герой войны… без рук, без ног. Как ты думаешь, весело ей будет? А?.. Думаешь, весело?» – «Не торопись ты туда, парень, – Юрий Алексеевич тоже глотнул спирта, – ради неё поживи…» Солдатик усмехнулся: «Со стороны оно, конечно, сказать легко. А стоит ли эта война такой вот моей судьбы? Вот о чём я теперь думаю, а думать, получается, уже поздно. Ладно, доктор, иди. Проклятье своё, так и быть, забираю назад. Как-нибудь разберусь, что дальше мне с этой жизнью делать…»
Услышав в коридоре шаги, Юрий Алексеевич позвал:
– Развяжите меня!
Заглянул санитар.
– Не положено! Я сейчас Кирилла Андреевича позову.
– Быстро развязывай, дурень! – в груди закипела ярость. – Уволю к чёртовой матери! Без выходного пособия!
– Не уволите. Не положено! Гы-гы! – голова санитара исчезла.
«Этих санитаров самих уже пора – в смирительные рубашки! Всех до единого! Врачей и медсестёр – тоже! Это должен быть такой тест перед тем, как принимать их сюда на работу!» – Юрий Алексеевич беспомощно поёрзал на койке. Хотелось пить, а ещё сильнее – в туалет.
Вошла раскрасневшаяся и какая-то посвежевшая Анна Петровна. Глаза у неё в этот раз – глубокие и ничуть не змеиные.
– Юрий Алексеевич, я надеюсь… я очень надеюсь… – принялась развязывать рукава, – что всё это… в смысле, всё то, что вы себе позволили, за пределы нашей клиники никогда не выйдет. Вы можете мне обещать?
Освободившись от смирительной рубашки, Юрий Алексеевич с суровым выражением лица протянул к ней руку. Она замерла и закрыла глаза. Убрав запутавшуюся в волосах пушинку, он привлёк её к себе и осторожно погладил по голове.
– Как маленькую девочку, – Анна Петровна улыбнулась и потянулась к нему губами.
Он отстранился.
– Простите меня, Анна Петровна! Я очень плохой человек! Очень…
Через полчаса Юрий Алексеевич сидел у себя в кабинете и подписывал документы. Закончив, достал из стола записку. Ещё раз внимательно изучил подпись. Рука, без сомнения, его… но вдруг осенило: «Художнику, особенно графику, а Пал Палыч был хорошим графиком, не так уж и трудно нарисовать любую подпись. Даже такую замысловатую. Но Пал Палыч мёртв! Чертовщина какая-то… И лучше, пожалуй, об этом не думать, иначе можно свихнуться. А разве я ещё не свихнулся? Зачем-то поперся к Светлане. А об эпизоде с Анной Петровной вообще вспомнить стыдно…»
Кирилл Андреевич вошёл без стука.
– О! Вы уже здесь? – замер на пороге, но, быстро овладев собой, прошёл и устроился в кресле.
– А вы думали, я где? – усмехнулся Юрий Алексеевич. – Впрочем, я знаю, о чём вы думали. Вы думали, что там, в палате, мне и место. Так?
– Ну-у… зачем вы так, коллега? Просто ваш поступок… и всё это, к сожалению, получило огласку…
– Давайте начистоту, – оборвал Юрий Алексеевич. – На моё место метите?
– А, пожалуй, что и мечу! – рассмеялся Кирилл Андреевич.
– То-то я вижу – без стука уже заходите. И по инстанции, конечно, уже доложили?
– А вы бы хотели, чтобы это за меня кто-то сделал?
– Если честно, хотел бы… Я ведь тебя, Кирюша, молодого тогда ординатора, работать учил.
– Хорошо, значит, научили.
– А хочешь, я прямо сейчас напишу заявление?
– Прямо вот так вот сразу же и напишете?! – глаза у Кирилла Андреевич радостно заблестели.
– С одним условием. Ты должен забрать в палате… ну, в той, где я только что отдыхал… Короче, забрать там мольберт. Ты знаешь, что такое мольберт? Так вот, забрать и прямо сейчас его сжечь. В больничном дворе. Дотла!
– С-странная просьба, однако… но я уже иду. Не сомневайтесь. Всё будет по высшему, как говорится, разряду.
– Хорошо. Оставь мне сигарету.
Ну вот и всё… Заявление на увольнение написано. В пакет уложены личные вещи – чашка, ложка, сахарница, писчий прибор – подарок Анны Петровны.
Открыл окно. Закурил. С удовольствием затянулся. Внизу разгорался костёр.

– Юрка, Юрка, зачем тебе куда-то ехать? – жена, повернувшись на другой бок звучно зевнула. – Ты уже старый и некрасивый.
– Неужели такой уже старый?
– Ладно… не такой уж… Пойду сварю тебе кофе, – женщина поднялась и, шаркая тапочками, ушла на кухню. – Чехол от гитары почистить?
– За кофе спасибо, а гитару я у кого-нибудь там возьму.
– Денег оставь мне, и только не жмись. Ты что-то стал зажиматься, – в голосе послышались слезливые нотки. – А я не хочу пить всякую дрянь. Эх, Юрка, Юрка, а ведь мы когда-то любили друг друга. Ты помнишь?
– Ну да, ну конечно… я и сейчас, можно сказать…
– Врёшь ты! Давно уже всё прошло. Архызу приветик! Пойду досыпать.
Одев рюкзак и поцеловав супругу в висок, вышел.
Неделя свободы. В Архызе – это почти бесконечность.

Она ждала у автобуса. Обнялись.
– Как ты узнала, что я поеду?
– Это не так уж и важно. Я тоже еду. Ты берёшь меня?
– Ты можешь и без меня.
– Нет. Только с тобой.
– А как же муж?
– Муж не отменяет туманы.
– И запах тайги?
– Да, и запах тайги. Мне кажется, я люблю тебя!
– Тебе кажется.
– Клара просила тебя вернуть её записи.
– Больше она ничего не просила?
– Ты угадал! Ещё она просила передать тебе вот это, – она указала на свёрток у её ног.
Он надорвал бумагу и отпрянул.
– Что с тобой? Она сказала, что ты всё поймёшь.
– Нет. Я давно уже ничего не понимаю, – у Юрия Алексеевича защемило под ложечкой.   
– Это мольберт?
– Да.
– Знаешь, а я передумала ехать. Прощай!
– Прощай! – он зашёл в автобус и глянул в окно.
Женщины на платформе не было. Свёртка с мольбертом – тоже.

                7.09.2025.