Нехудожественные истории...

Хотел выразить большое спасибо своему сыну Роману Бером... Можете пройти по ссылке https://vk.com/tremstone Там можете прослушать как аудио книгу так и Tracked Novelle спасибо заранее               


                Нехудожественные Истории.
                Вступление от автора.
Почему я не назвал это романом?
Я не знаю, как начинают книги.
Серьёзно… Я открываю документ, смотрю на курсор, и он мигает… Как будто спрашивает: «Ну? Что ты там наврал на этот раз?»
Эти истории… они настоящие… Их мне рассказали живые люди. Я ничего не придумывал. Я просто сидел и слушал.
Но потом я заметил, что сам стал частью каждой из них. Не как автор. Не как спасатель. А как тот, кто сидел напротив и не сказал вовремя нужных слов.
Одиннадцать криков души. И в каждом из них есть я.
Поэтому я и назвал это «нехудожественные истории».
В этой книге перед каждой главой я буду говорить. Не как рассказчик. Как я сам… Я буду рассказывать, что я думал, когда впервые услышал эту историю. Как она меня изменила. И чего я боюсь в ней до сих пор.
А потом вы услышите её голосом того, кто её прожил.
Это моё последнее «нехудожественное» решение.
Я не прячусь за вымыслом. Я стою перед каждой главой. С открытым ртом.
Можете начать с любой главы. Можете пропустить мои слова. Но если дойдёте до конца… вы поймёте, зачем я это сделал.
Тишина после авторского признания ещё не успела осесть на странице, а курсор уже мигнул в третий раз. Автор задержал дыхание. Потом выдохнул и нажал «Enter».
— Семнадцать раз, — прошептал он вслух в пустой комнате. — Я тоже переписываю. Тоже.
Он не знал, что первый голос уже стоит за дверью. Без ватрушек. Без рук в муке. Только с одной фразой, которую нельзя было забыть, потому что он сам её придумал.
— Входи, — сказал автор.
И страница перевернулась.
                Глава первая.
                Ватрушки.
Эта история первая. Не потому что она самая сильная. А потому что она самая ложная.
Человек, который её рассказал, сказал мне: «Переписывал этот текст семнадцать раз… Семнадцать!!! Каждый раз — другие слова. Та же ложь».
Я спросил: «Зачем ты мне это говоришь?»
Он посмотрел на меня и сказал: «Чтобы ты не верил мне. Никогда. Даже когда я плачу».
Я записал это и теперь передаю вам.
Вот его история.
Голос персонажа:
Ватрушки.
Это слово пахнет дрожжами и ванилью.
Оно круглое, как то солнце в промёрзшем окне,
за которым уже никогда не наступит то утро.
Я помню не вкус. Я помню руки.
Они возникали из золотого марева жара,
когда дверца духовки открывалась, выпуская облако пара.
Нежные руки, с лёгкими морщинками вдоль пальцев,
присыпанные мукой — как первый снег.
Они не боялись огня.
Сейчас я закрываю глаза и вижу фотографию.
Вот я, маленький, сижу на шаткой табуретке
и чувствую, как творожная сердцевина тает во рту.
Мир тогда был огромным.
И в нём не было счёта минутам, только запах сдобы и мамино: «Осторожно, горячо».
Я пытаюсь окунуться обратно.
Разбиваю лицом эту ледяную корку времени —
но под ней уже не тесто, а только бетон.
Не вернуть.
Ватрушки остывают за минуту.
А детство остыло навсегда.
Я перечитывал этот текст семнадцать раз.
Каждый раз — другие слова.
Та же ложь.
Но однажды она сказала фразу, которую я не мог знать.
Я тогда был совсем маленьким.
И она сказала: «Ты всё равно когда-нибудь запишешь это. Только не ври про себя».
Я не помню, чтобы она говорила что-то такое.
Но это записано на плёнке.
Я нашёл плёнку.
На ней голос женщины, похожий на её голос.
И я не знаю, это она или я сам себя разыгрываю.
Ватрушки.
Их уже нет.
Но я продолжаю их помнить.
Продолжаю.
Ватрушки остыли… Автор сидел над тарелкой, из которой никто не ел, и чувствовал, как ложное тепло чужого детства растекается по рёбрам. Он хотел заплакать, но не мог, слёзы требовали правды, а правды не было.
Тогда он встал, надел пальто и вышел на ночную трассу.
— Садись, — сказал голос из приоткрытой дверцы машины. — Я расскажу тебе про снег.
Автор сел. И забыл закрыть дверь. Холод ворвался внутрь — тот самый, который заставляет песок казаться пеплом, а пепел — снегом.
— Поехали, — сказал автор.
И страница перевернулась.

                Глава вторая.
                Снег в Сахаре.
Эту историю мне рассказали в машине ночью. Мы ехали по трассе, за окном был снег, а человек рядом со мной сказал: «Знаешь, есть места, где песок встречается со снегом».
Я тогда подумал: бред… Это физически невозможно.
А потом он рассказал про Сахару в белом. Про пепел, который принял за снег. Про город, которого больше нет.
Я не спал трое суток после этого разговора.
Потому что понял: он не про пустыню. Он про нас. Про то, как мы принимаем разрушение за красоту. Как смотрим на пепел и говорим: «Как красиво, снег идёт».
Я спросил его: «Ты поэтому поехал туда? Чтобы увидеть снег, которого нет?»
Он не ответил… Просто включил печку и сказал: «Запиши это. Пусть люди знают, что песок и пепел — они одинаковые, если не присматриваться».
Я записал.
Вот что он сказал.
Голос персонажа:
Знаешь, есть места, где песок встречается со снегом…
Там, где жара встречается с морозом,
где невозможное становится реальностью.
Сахара в белом — загадка природы.
Пески под снегом — история года.
Но никто не верит. Пока не увидит сам.
А когда видит — уже поздно что-то менять.
Снег в Сахаре тает за минуту.
А след от него остаётся навсегда.
Я был там. Я видел этот снег своими глазами.
Только вот снега не было.
Это был пепел.
Сгоревшего города.
Который я сам и поджёг.
За год до того, как приехал смотреть на «снег».
И никто не заметил разницы.
Потому что песок и пепел — они одинаковые, если не присматриваться.
Машина остановилась на пустынной заправке. Человек, который рассказывал про сахарский пепел, вышел и исчез в фиолетовом свете неона. Автор остался один. Или не один?
— Ты слышишь? — спросил кто-то с заднего сиденья.
Автор обернулся: никого. Только чёрный комок пластилина лежал на подголовнике… откуда он там взялся?
— Ты меня слепил, — сказал голос. — Теперь я есть.
Автор захлопнул дверь и побежал. Но бежать было некуда — следующая глава уже сжималась в кулаке.
— Я не боюсь, — соврал автор.
И страница перевернулась.

                Глава третья.
                ЧПЖК.
Эта история меня сломала. Не потому что она страшная. А потому что я до сих пор не знаю, было это или нет.
Человек, который её рассказал, говорил шёпотом. Сидел на полу своей пустой квартиры и сжимал в руке чёрный пластилин. Жёлтый князь — он так называл того, кого боялся больше всего.
Он посмотрел на меня. И сказал: «Ты слышишь? Волк говорит со мной».
Я не слышал волка, но я слышал ветер. И вёсла, которые ломаются о землю. И голос, который говорил: «Берега нет. Только бред о береге».
Я записал это на диктофон. Переслушивал сорок раз. Каждый раз — разное.
Иногда мне кажется, что это он сходил с ума. Иногда — что я с ним заодно. А иногда — что чёрный пластилин действительно не лепится, а жёлтый князь не прощает.
Я не буду ничего объяснять. Вот его голос.
Голос персонажа
— Ты слышишь? Волк говорит со мной…
— Это ветер… Просто ветер…
— А вёсла? Они ломаются о землю.
— Я никогда не видел море.
— Тогда почему я мокрый? И пахнет солью.
— Это страх.
— Но я чувствую, что он смотрит на меня.
— Это лишь мой мираж. Это галлюцинации…
— Но берег… Я вижу берег.
— Берега нет. Лишь только бред о береге.
— Значит, я сплю?
— Если ты спишь — кто сейчас говорит?
— Я не знаю.
— Я… схожу с ума…
Чёрный пластилин не лепится. Жёлтый князь не прощает.
Пластилин отмывался с рук три часа. Автор тёр ладони щёткой, сдирая кожу, но чёрный цвет не уходил — он въелся под ногти, в линии судьбы, в те места, где пальцы сжимаются в кулак.
— Ты когда-нибудь бил человека? — спросил автор сам себя.
Зеркало не ответило. Но в отражении за его спиной стоял кто-то с плоской головой и улыбался той стороной лица, которой улыбаться невозможно.
Автор не обернулся. Он знал: если обернуться — придётся рассказывать. А рассказывать он не хотел. Он хотел слушать.
— Давай, — сказал автор пустоте.
И страница перевернулась.
Глава четвёртая…
Гантеля…
Эту историю я слушал дважды… Первый раз — как человек, который не знал, что такое гантеля. Ну а второй — как тот, кто понял, что это не про спорт.
Он сидел напротив. Смотрел в пол. Говорил ровно, без интонаций. Как будто читал чужую стенограмму. Но руки дрожали.
«Я хотел просто рассказать», — начал он.
И рассказал. Про серый день. Про то, как кто-то попросил денег. Про то, как щёлкнуло. Про гантелю, которая была под рукой.
Я спросил: «Ты поэтому спишь с открытыми глазами?»
Он поднял голову… и улыбнулся…
«Я не сплю. Я жду. Он приходит каждую ночь. И кричит скрипящим голосом…»
Я записал это. Не потому что я журналист. А потому что боялся: если не запишу — забуду. А забыть — значит стать таким же.
Вот его голос.
Голос персонажа:
Я хотел просто рассказать.
День был серый, обычный… Он подошёл. И попросил денег.
Я не знаю, что щёлкнуло. Может, стыд. Может, то, что он был ниже меня. Или то, что раньше я сам стоял так же. Протягивал руку. Смотрел в чужие глаза.
А в тот день — нет. В тот день я решил: больше никто не посмеет.
Гантеля была под рукой. Тяжёлая. Ржавая у ручки.
Я не помню, как замахивался. Помню звук. Как арбуз треснул на бетоне. И потом ещё раз. И ещё.
Он упал лицом в лужу. Своей крови…
О да…
Я забрал его триста рублей и мелочь. И побежал.
Теперь я сплю с открытыми глазами. Каждую ночь он приходит и скрипящим голосом кричит: «Дай денег».
Я отдаю всё. Свою кожу. Свой голос. Свой страх, но он не уходит.
Он просто стоит. С плоской головой. И улыбается той стороной лица, которой уже нет.
Я был жалок. Я был занозчив. Но теперь я — это он.
Только без права попросить.
Гантеля так и осталась лежать на полу кабинета. Автор перешагнул через неё, как через порог, за которым больше нельзя вернуться. Он чувствовал, как тяжесть чужого преступления прилипает к его собственным рукам — хотя он никого не трогал.
— Мне нужно что-то лёгкое, — прошептал он. — Что-то, что не болит.
И тогда дверь открылась. Вошло утро. Серое, вторничное, с мокрыми волосами и запахом кофе, который никто не допил.
— Ты про меня? — спросила женщина, которой не существовало.
Автор хотел сказать «нет», но улыбнулся.
— Про тебя, Изольда.
И страница перевернулась.
   
                Глава пятая.
                Шорты Изольда.
Эту историю я люблю переслушивать… Она единственная во всей книге, после которой я не хочу выключить диктофон, а хочу остаться в этом утре.
Человек, который её рассказал, говорил спокойно. Почти без боли. Это редкость в моей коллекции.
Он сказал: «Серое утро. Вторник. Она опаздывала на работу. Вылетела из спальни в моей футболке. Волосы мокрые. Ничего не понимая».
Я спросил: «А ты?»
Он улыбнулся. Я услышал эту улыбку. Он сказал: «Я смотрел и улыбался».
В этой истории никто не умер. Никто не сошёл с ума. Просто женщина по имени Изольда забыла надеть свои шорты и чуть не ушла в его… А он носит три секунды её смеха с собой до сих пор.
Я спросил: «Она вернулась?»
Он не ответил…
Вот его рассказ.
Голос персонажа:
Серое утро. Вторник.
Она опаздывала на работу.
Вылетела из спальни в моей футболке…
Волосы мокрые… Ничего не понимая…
Спасибо, будильник, ты подарил мне ещё несколько минут рядом с ней.
Я смотрю и улыбаюсь.
Она мечется, хватает сумку, уже у двери.
Я говорю спокойно:
— А где твои шорты, Изольда?
Она замирает.
Рука на ручке. Стоит спиной.
Потом медленно поворачивается.
И закатывается смехом.
Тихим, тёплым… таким, от которого утро перестаёт быть серым.
Смотрит на меня.
А я смотрю в её глаза.
И тону. В который раз.
Снова. Как дурак.
Как счастливый дурак.
Она сняла мои и надела свои… выскочила за дверь.
Но те три секунды в дверях, с её смехом и глазами —
я их ношу с собой до сих пор.
Без боли. Просто греюсь.
Знаешь… Она так и не вернулась.
Я не знаю, где она сейчас.
Но в комнате остался её запах.
Тот самый. С утра. С мокрыми волосами.
Шорты остались в ящике. Автор закрыл его, потом открыл снова — проверить, не исчез ли запах… Не исчез… Он вообще никогда не исчезает, когда дело касается того, чего не было.
— Ты пьёшь кофе? — спросил автор у пустой кухни.
Кухня молчала… Тогда он сварил лавандовую заварку, без кофеина, без смысла, без надежды, что кто-то сделает глоток.
Первый глоток обжёг горло… Второй заставил услышать голоса…
— Как хочется кофе? — спросил один.
— Чтобы мозги наружу, — ответил второй.
Автор поставил чашку… И понял, что больше никогда не выпьет кофе в одиночестве. Потому что одиночество — это когда пьёшь и считаешь глотки… Семь… Ровно столько, чтобы сойти с ума, но не умереть.
И страница перевернулась.

                Глава шестая.
                Кофе с молотком.
Кофе… Казалось бы, что может быть безобиднее? Но этот разговор я запомнил по голосам… Два голоса… Один — хриплый, требовательный. Второй — мягкий, испуганный.
Они говорили о боли. О лавандовой заварке. О том, как хочется, чтобы мозги наружу.
Я сидел в соседней комнате и не мог понять: это игра? Это крик о помощи? Или просто утро двух людей, которые слишком долго друг друга терпят?
А потом я услышал глоток. И тишину.
Я не знаю, кто из них выжил в тот день. Но запись я сохранил.
Голос персонажа:
— Как хочется кофе?!
— Да так… чтобы мозги наружу…
— Но это больно?!
— Больно — твоя лавандовая заварка!
— Добей меня им!
— Чтобы слышать голос… Там где-то внутри черепной коробки…
— Мне страшно за тебя…
— Знаю! Мне тоже!
Знаешь, чего я не сказал?
Я не сказал, что лавандовая заварка — это не она.
Это я сам добавил лаванду.
В её кофе.
За три дня до того, как она перестала слышать мой голос.
Она пила и не понимала, почему вкус стал другим.
А я смотрел и считал глотки.
Семь.
Как раз столько, сколько нужно, чтобы сойти с ума, но не умереть.
Теперь она пьёт кофе в другом месте.
А я варю лавандовую заварку каждое утро.
И пью один… За её здоровье.
Кофейная гуща на дне чашки сложилась в узор, похожий на дерево. Автор смотрел на него и не мог отвести взгляд — смола, капающая с коры, прирастала к сетчатке.
— Ты слишком долго сидишь на одном месте, — сказал кто-то за окном.
Автор поднял голову. Сосна росла прямо из асфальта двора —
хотя вчера её здесь не было. Или она была всегда, просто автор научился её видеть?
— Иди сюда, — позвало дерево. — Я научу тебя ждать.
— Я не хочу ждать, — ответил автор. — Я хочу отклеиться.
— Поздно.
Автор вышел во двор. Положил ладонь на кору. И почувствовал, как кожа начинает тянуться — не назад, а вверх, к свету, который никогда не согреет, потому что он чужой.
— Ладно, — сказал автор. — Расти.
И страница перевернулась.

                Глава седьмая.
                Сосна.
Эту историю я слушал в лесу. Мы сидели под сосной. Человек рядом со мной молчал полчаса. Я думал, он спит.
Потом он сказал: «Я пытался забыть её. Сделал шаг. Второй… Третий не смог».
Я спросил: «Кого?»
Он не ответил. Он смотрел на дерево. На смолу, которая текла по коре.
Я записал это. Не понимая до конца. А потом переслушал. И понял: он не про сосну. Он про себя. Про то, как становится частью того, что его держит.
Вот его история.
Голос персонажа:
Я пытался забыть её… Сделал шаг. Второй. …Третий не смог.
Думал, смола — это про янтарь и красоту.
А она про меня. Она текла незаметно.
Теперь я часть этого дерева.
Пытался оторвать себя… Кожу сдирал.
А она даже не почувствовала.
…Они не чувствуют. Они ждут,
когда внутри созреет зерно с мёртвой памятью.
Хуже всего — я уже не хочу отклеиваться.
Если убрать её… от меня ничего не останется.
Сосны не умирают. Они перестают ждать.
Но я ждал… Видимо, это просто химия:
её смола против моей крови.
Пусть приходит…
Дверь не заперта.
Она не придёт.
Я знаю.
Она уже давно часть другой сосны.
В другом лесу.
А я здесь.
Смола течёт.
Кожа прирастает.
Я больше не пытаюсь оторваться.
Я расту.
Автор оторвал ладонь от коры… Кожа осталась на месте — и это было хуже всего... Потому что, когда прирастаешь по-настоящему, ты уже не можешь уйти без крика… А автор разучился кричать ещё в пятой главе.
Он пошёл на запах… Фиолетовый, едкий, бесплатный — тот, который разъедает лёгкие изнутри, но ты всё равно дышишь, потому что другого воздуха нет.
— С добрым утром, — сказал автор балкону, на котором никого не было.
Автор опёрся на перила. Посмотрел вниз. И понял, что три года — это не срок. Это просто количество восходов солнца, когда ты говоришь «с добрым утром» туда, откуда никто не ответит.
— Зачем ты это делаешь? — спросил автор сам себя.
— Чтобы завод не остановился, — ответил он же.
И страница перевернулась.



                Глава восьмая.
                Йодовый завод.
Проснулся… Опять разбит… Кофе не спасёт.
Эти слова я слышал каждое утро в течение месяца. Человек звонил мне каждый день… Молчал и бросал трубку.
Я думал: депрессия. Что-то такое. Однажды этот голос заговорил, он пригласил меня к себе… Чтобы рассказать о своей боли.
Я приехал к нему… Увидел завод… Увидел фиолетовый пар… Увидел его, опирающегося на балконные перила, смотрящего вниз.
На улицах практически никого не было.
Я спросил: «Почему так пусто?»
Он не ответил… Он смотрел на завод… И повторил: «Завод работает».
Я записал это. И теперь передаю вам.
Вот его утро.
Голос персонажа:
Проснулся…
Опять разбит…
Кофе не спасёт… как обычно.
Это… не похмелье.
Это жизнь… завернутая в серый саван.
Ёбаный рот…
Спасибо… без таблички на ноге.
Видимо… пронесло.
Фиолетовый пар… каждому в лёгкие…
Бесплатно…
С добрым утром… любимая…
Завод… работает…
Знаешь… её нет уже три года.
А я всё равно говорю «с добрым утром».
Каждое утро.
Она ушла через этот завод.
В фиолетовый пар.
Сказала: «Я скоро вернусь».
Завод работает. А она — нет.
Я стучу по перилам. Раз, два, три.
Она не стучит в ответ.
Просто фиолетовый пар… Бесплатно.
Каждому в лёгкие.
Автор сошёл с балкона, когда фиолетовый пар рассеялся. Он не знал, сколько прошло времени — может, минута, может, год. Его часы остановились на семнадцатой секунде. С тех пор, как он начал считать.
Он вышел на улицу и побрёл по городу, не глядя под ноги. Асфальт сменился паркетом. Паркет — ёлочкой. Ёлочка зазвенела.
— Клип-килип, — сказал автор вслух. — Клип-килип.
Он поднял голову… Впереди, в конце бесконечного коридора, бежала женщина в лёгком платье. Её каблучки отбивали ритм, который автор знал наизусть, хотя слышал его впервые.
— Постойте! — крикнул автор. — Как вас зовут?
Она не обернулась. Она пробежала мимо — не для него, просто так. И исчезла за поворотом, который автор никогда не найдёт.
— Клип-килип, — повторил автор. И улыбнулся.
И страница перевернулась.

                Глава девятая.
                Клип-Килип.
Эта история не похожа на другие… В ней нет крови… Нет смолы… Нет фиолетового пара… В ней есть только звук каблучков по паркету. Клип-килип. Клип-килип.
Человек, который её рассказал, говорил и улыбался. Я не видел его лица — мы говорили по телефону. Но я слышал эту улыбку.
Он сказал: «Я видел её однажды. Мы как раз собирались с друзьями отдохнуть где-то... Неважно где. А она... она просто пробежала мимо».
Я спросил: «Ты запомнил её имя?»
Он молчал. Потом сказал: «Нет. Я запомнил звук».
Эта история — единственная в книге, после которой я не хочу плакать. Я хочу смотреть вслед.
Вот его история.
Голос персонажа:
Я видел её однажды.
Мы как раз собирались с друзьями отдохнуть где-то…
Неважно где.
А она… она просто пробежала мимо.
Её каблучки звонко звенели по паркету ёлочкой.
Лёгкое платье развевалось на ветру.
А на лице… нежная улыбка.
Не для меня. Просто так.
Но я запомнил навсегда.
Она даже не заметила меня.
А я… я до сих пор слышу этот звук.
Тёплый золотистый свет.
Лёгкая дымка ностальгии.
Грустная романтика.
И ни капли боли.
Просто тепло. Просто память.
Просто она пробежала мимо…
а я смотрю и улыбаюсь.
Я никогда больше её не видел.
И не узнаю, как её звали.
Но иногда, когда я слышу каблучки в метро,
я закрываю глаза.
И она снова пробегает мимо.
В том же платье.
С той же улыбкой.
Не для меня. Просто так.
Мне этого достаточно.
Звук каблучков затих… Автор стоял посреди коридора, который оказался его собственной прихожей. Он не помнил, как вернулся домой… Не помнил, как снял пальто… Но помнил, что в спальне кто-то дышал.
— Это ты? — спросил автор у темноты.
Темнота ответила дыханием — тёплым, ровным, с лёгкой хрипотцой, которая бывает только утром, когда человек ещё не проснулся, но уже не спит.
Автор вошёл в спальню: никого… Только сбитая подушка и вмятина на второй половине кровати — такая отчётливая, будто кто-то только что встал и вышел.
— Я один, — сказал автор. — Я всегда один.
— Неправда, — сказало дыхание из вентиляции. — Ты просто забыл, что я здесь.
Автор лёг на кровать… Закрыл глаза... И позволил себе поверить, что кто-то дышит в сгиб его плеча... Пахнет не парфюмом... Пахнет собой, дождём на коже и свободой.
— Суббота, — прошептал автор. — Дождь за окном.
И страница перевернулась.

                Глава десятая.
                Когда бабы бухают.
Эту историю я услышал утром по телефону. Мне позвонили около восьми утра... Я думал — срочное что-то... А мне сказали: «Я открыл глаза, смотрю в потолок. И на миг показалось, что я один».
Я спросил: «Ты где?»
Он сказал: «Дома. Она спит на моей подушке».
Я спросил: «Это любовь?»
Он помолчал. Потом сказал: «Не знаю… Этого достаточно».
В этой истории нет боли… Нет смолы... Нет крови... Есть только утро после… И человек, который не хочет, чтобы оно заканчивалось.
Вот его история.
Голос персонажа:
Я открыл глаза, смотрю в потолок.
И на миг мне показалось, что я один…
Повернул голову. И понимаю, что это не так.
Она спит на моей подушке.
Дышит в сгиб моего плеча.
И пахнет — не парфюмом.
Пахнет собой, дождём на коже и свободой.
Знаешь, какие бывают женщины, когда они пьяные?
Не громкие. Не пошлые.
Они становятся честными.
Тот клуб. Давка. Чужие локти.
Я уже хотел уйти.
А потом сквозь толпу танцующих тел…
Я увидел её.
Она не танцевала.
Стояла у колонки. Одна.
Бокал в руке — почти пустой.
Взгляд — куда-то сквозь всех.
А потом — в меня.
Мы встретились глазами там.
И музыка перестала существовать.
Толпа — исчезла.
Остались только её зрачки и мой пульс.
Она улыбнулась первой.
Я — следом.
Мы не сказали ни слова.
Просто шагнули друг в друга.
А дальше — щелчок.
Сначала мы там, на танцполе.
Теперь — здесь.
В моей постели.
И её взгляды уже не просто смотрят.
Они ласкают. Обнимают. Остаются под кожей.
Всё пролетело как одна секунда.
Я не помню, кто снял с неё платье.
Не помню, как погас свет.
Но помню её смех в темноте.
Сейчас она спит.
Ресницы дрожат.
Губы чуть приоткрыты.
И я просто смотрю.
Не думаю о завтра.
Не боюсь, что уйдёт.
Потому что это утро — серое, суббота, дождь за окном —
стало самым тёплым местом на земле.
И она рядом…
И я просто греюсь.
Знаешь… я так и не узнал её имя.
Мы не обменялись номерами.
Она уйдёт, когда проснётся.
И я не буду звонить.
Но это утро. Эта суббота. Этот дождь.
Они мои навсегда.
Утро кончилось. Автор открыл глаза и понял, что вмятина на подушке остыла. Он провёл рукой по простыне — там, где минуту назад (или час, или год) лежало чужое тело, теперь была только пустота.
— Она ушла, — сказал автор. — Как всегда.
Он встал. Подошёл к окну. Улица внизу кишела людьми — они куда-то бежали, что-то несли, кому-то кричали. Автор смотрел на них и не мог вспомнить, когда сам бежал в последний раз.
— Знаешь, — сказал он пустой комнате, — в этой суете мы часто забываем главное.
Комната молчала. Автор взял зажигалку. Щёлкнул. Посмотрел на огонь. Потом затушил.
— Я упустил всё, — сказал он. — Каждый шанс. Каждый миг.
Он не плакал. Он просто стоял на краю — того, что сам же и построил. И слушал, как время уходит. Без него.
— Ноги слона, — прошептал автор. — Тяжёлые. Не обернуть.
И страница перевернулась.

                Глава одиннадцатая.
                Без даты ноги слона.
Эта история — самая короткая в книге. И самая страшная. Не потому что в ней есть кровь или безумие. А потому что в ней нет ничего, кроме правды.
Человек, который её рассказал, не смотрел на меня. Он смотрел в окно. На улицу. На людей, которые куда-то бежали.
Он сказал: «Знаешь, в этой суете мы часто забываем главное…»
Я спросил: «И что же главное?»
Он не ответил… Он щёлкнул зажигалкой... Посмотрел на огонь... Потом затушил.
«Каждый день — это шанс. Каждый миг — это выбор. Не упусти свой момент. Время не ждёт».
Он встал и ушёл. Я больше никогда его не видел.
Вот его история.
Голос персонажа:
Знаешь, в этой суете мы часто забываем главное…
Каждый день — это шанс.
Каждый миг — это выбор.
Не упусти свой момент.
Время не ждёт.
Я говорю это тебе.
А сам…
Я сам упустил всё.
Каждый шанс. Каждый миг.
Я выбирал не то.
Смотрел не туда.
Молчал, когда надо было кричать.
Кричал, когда надо было молчать.
А теперь…
Теперь я стою на краю.
И смотрю, как время уходит.
Без меня.
Ноги слона.
Тяжёлые.
Не обернуть.
Не догнать.
Просто шаги по асфальту.
В никуда.
После одиннадцатой главы автор долго сидел на полу. Он не писал. Не слушал. Не дышал — просто существовал в том промежутке между правдой и ложью, где рождаются все его истории.
— Ты знал, — сказал он себе. — Ты всегда знал.
Знание не принесло облегчения… Оно пришло в виде дневника — старого, потрёпанного, с вырванными страницами… Автор не помнил, чтобы покупал этот дневник… Не помнил, чтобы писал в нём. Но почерк был его... И даты — тоже его.
Он открыл дневник… Первая страница… Вторая… Десятая… На одиннадцатой — его собственное лицо смотрело на него с фотографии, которой не существовало...
— Я объект номер одиннадцать, — прочитал автор вслух. — Гипотеза: можно ли заставить человека поверить, что он автор?
— Результат: положительный.
Автор закрыл дневник… Потом открыл снова… И начал переписывать — восемнадцатый раз... Те же слова... Та же ложь…
— Кто ты? — спросил автор пустоту.
— Я — ты, — ответила пустота. — Только который начал раньше.
И страница перевернулась.



                Глава двенадцатая.
                Дневник экспериментатора.
Объект №1. «Ватрушки».
Мужчина, 34 года. Гипотеза: можно ли заставить человека поверить в вымышленное детство, если подкинуть ему старую фотографию и плёнку с «голосом матери»? Результат: положительный. Объект переписал текст семнадцать раз. Через три месяца он уже не помнил, что мать не пекла ватрушки. Память перезаписана.
Объект №2. «Снег в Сахаре».
Мужчина, сорок один год. Гипотеза: можно ли заменить реальное воспоминание о катастрофе на красивое природное явление? Результат: положительный. Объект видел пепел. Я внушил ему, что это был снег. Объект до сих пор не знает правды.
Объект №3. «Чёрный пластилин. Жёлтый князь».
Мужчина, двадцать восемь лет. Гипотеза: можно ли индуцировать диссоциативное расстройство через изолированную сенсорную депривацию и пластилин? Результат: положительный. Объект начал слышать голоса. Волк. Жёлтый князь. Берег, которого нет. Объект больше не вернулся к норме.
Объект №4. «Гантеля».
Мужчина, пятьдесят два года. Гипотеза: можно ли создать ложное воспоминание о совершённом убийстве? Результат: положительный. Объект убеждён, что забил человека гантелей. На самом деле он никого не трогал. Объект спит с открытыми глазами.
Объект №5. «Шорты... Изольда».
Изольда не существует. Это вымышленный персонаж. Мужчина провёл три года, тоскуя по женщине, которой нет. Шорты куплены в секонд-хенде. Объект до сих пор греется воспоминаниями о той, кто никогда не входила в его дверь.
Объект №6. «Кофе с молотком».
Пара. Гипотеза: можно ли разрушить отношения, добавив в кофе лавандовый сироп? Результат: положительный. Лаванда не была ядом. Это был просто сироп. Отношения разрушены.
Объект №7. «Сосна».
Мужчина, сорок пять лет. Гипотеза: можно ли заставить человека врасти в дерево? Результат: положительный. Объект провёл три года под сосной. Дерево было обычным. Объект больше не может жить дальше ста метров от сосны.
Объект №8. «Йодовый завод».
Мужчина, тридцать девять лет. Гипотеза: можно ли убедить человека, что его жена умерла? Результат: положительный. Жена жива. Живёт в другом городе. Фиолетовый пар — обычные выбросы. Объект до сих пор говорит ей «с добрым утром». Её нет.

Объект №9. «Клип-Килип».
Мужчина, 29 лет. Гипотеза: можно ли заменить травматическое воспоминание ложным? Результат: положительный. Объект перестал видеть кошмары. Травма не ушла. Она просто переоделась.
Объект №10. «Когда бабы бухают».
Мужчина, 36 лет. Гипотеза: можно ли создать идеальное утро без женщины? Результат: положительный. Женщины нет. Он один. Дыхание — это запись. Объект счастлив. Он не знает правды.
Объект №11. «Без даты. Ноги слона».
Я…
Этот дневник — моя одиннадцатая попытка. Попытка понять: где заканчивается эксперимент и начинается моя собственная жизнь?
Я не знаю.
Я тоже чей-то объект. Кто-то проводит эксперимент надо мной. Прямо сейчас. Пока я пишу этот текст.
Ноги слона. Тяжёлые. Не обернуть.
Я слышу шаги за спиной. Но когда оборачиваюсь — никого нет. Только мои собственные следы на асфальте. Которые я сам и оставил. За год до того, как начал писать этот дневник.
Дневник кончился… Автор перелистнул последнюю страницу и увидел там рецепт — написанный от руки, с помарками, с масляными пятнами…
«Ватрушки. Мука — 500 грамм. Яйца — 2 штуки. Творог — 200 грамм. Сметана — для подачи. Духовка — сто семьдесят градусов. Время — 20 минут. Память — не требуется. Правда — по желанию».
Автор встал. Пошёл на кухню. Включил духовку. И смотрел на пустой противень так долго, что тесто начало подниматься — не здесь, а там, за той гранью, где слова ещё не стали ложью, а просто были дыханием.
— Мам, — сказал автор. — Я ничего не помню.
— Не надо, — ответила тишина. — Ты же не для этого печёшь.
Автор достал первый противень. Ватрушки подгорели. Второй — прилипли к бумаге. Третий — рассыпались в руках. На четвёртом он заплакал. На пятом — перестал.
— Восемнадцатый, — сказал автор, ставя последний противень в духовку.
Он не знал, получатся ли они. Он знал только, что будет есть их горячими, макая в сметану, и что в этот момент никто не скажет: «Осторожно, горячо», потому что говорить было некому.
— И не надо, — сказал автор. — Я сам.
И страница перевернулась.



                Между аудио-эпилогом и эпилогом.
Ватрушки остыли. Автор съел их все — до последней крошки, обжигаясь, торопясь, будто боялся, что кто-то отнимет. Но никто не отнял. Никто даже не вошёл на кухню.
— Это называется «счастье», — сказал автор вслух, проверяя слово на вкус. — Горьковатое. С привкусом дрожжей. И почему-то солёное.
Он вымыл посуду. Протёр стол. Выключил духовку. И сел писать эпилог — тот самый, где нужно сказать спасибо, попрощаться и не разреветься.
— Я не разревусь, — сказал автор. И разревелся.
Он плакал не потому, что было больно. А потому, что впервые за одиннадцать глав он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Лёгкой. Тёплой. Похожей на тесто, которое никак не поднимается, но всё равно пахнет домом.
— Это конец, — сказал автор. — Настоящий.
— Нет, — ответила книга. — Это начало. Только ты не знаешь чего.
Автор закрыл ноутбук. Потом открыл снова. И добавил последнюю фразу:
«Теперь идите печь».
И страница перевернулась.
Книга кончилась. Автор сидел в темноте и слушал, как тишина заполняет комнату — медленно, как смола, как фиолетовый пар, как шаги слона, которых не слышно, но которые уже здесь.
— Ну что, — сказал автор сам себе. — Семнадцать попыток. Ты доволен?
— Нет, — ответил он же. — Но я сыт.
Он встал. Пошёл на кухню. Включил свет. И увидел, что на столе стоит тарелка с ватрушками — горячими, румяными, посыпанными сахарной пудрой.
— Я же не пёк, — сказал автор.
— А кто сказал, что их нужно печь? — ответила пустота. — Их можно просто захотеть.
               
                Эпилог.
                Последняя ватрушка.
Ты дочитал. Или дослушал. Неважно.
Я написал эту книгу.
Одиннадцать историй о том, как больно быть живым.
Десять из них — чужие.
Одиннадцатая — моя.
Самая фальшивая, потому что себя не расскажешь честно.
Даже если очень стараться.
Знаешь, что я понял?
Пока перечитывал всё это в четвёртый раз.
Под утро.
Я так и не научился печь ватрушки.
Восемнадцать попыток.
Восемнадцать комков теста, которые шли в мусорку.
Но каждое утро я всё равно просыпаюсь и иду на кухню.
Включаю духовку.
Смотрю на пустой противень.
И мне кажется —
если посидеть здесь достаточно долго,
если замереть и не дышать,
то можно услышать, как тесто поднимается.
Не здесь.
А там.
За той гранью, где слова ещё не стали ложью,
а просто были дыханием.
Книгу ты прочитал.
А теперь — закрой приложение.
Выключи звук.
Встань.
Иди на кухню.
Не для того, чтобы вспоминать.
Не для того, чтобы плакать над фотографией, которой не существует.
Для того, чтобы печь.
Возьми муку. Яйца. Творог.
Сделай руками.
Обожги пальцы.
Съешь горячей, макая в сметану.
Это и есть настоящая «нехудожественная история».
Та, которую нельзя записать.
Та, которую можно только прожить.
А эти ватрушки… которых не было…
Они всё равно самые вкусные в моей жизни.
Потому что я их выдумал.
А значит — они мои по-настоящему…
Готово.

                Эпилог от автора.
                После того, как вы закрыли книгу.
Знаете эту странную пустоту после хорошей книги?
Когда вы переворачиваете последнюю страницу, закрываете приложение, снимаете наушники — и мир вокруг кажется чужим. Слишком громким. Или слишком тихим. И вы сидите несколько секунд, глядя в стену, и не можете вспомнить, как вас зовут.
У меня такое чувство сейчас. Только я эту книгу не читал. Я её писал.
Я не знаю, что вы почувствовали в одиннадцатой главе. Честно. Когда поняли (или не поняли), что рассказчик — не просто слушатель, а тот, кто всё это спровоцировал. Я надеюсь, вы не почувствовали себя обманутыми. Я надеюсь, вы почувствовали себя… замеченными.
Потому что вот в чём штука.
Та одиннадцатая глава — она не про монстра. Она про каждого, кто хоть раз смотрел на чужую боль и думал: «А что, если бы я сказал не то? А что, если бы я промолчал? А что, если бы я толкнул чуть сильнее?»
Мы все это думаем. Просто не все записывают.
Ах да… Ватрушки…
Та история в начале… та самая, где мама в муке, детство пахнет дрожжами, а духовка — портал в потерянный рай.
Я не знаю, настоящая она или нет.
Серьёзно. Я перечитал её столько раз, что перестал отличать воспоминание от вымысла. Возможно, мама действительно пекла ватрушки. Возможно, нет. Возможно, я украл эту сцену из фильма, который смотрел в детстве.
Но одно я знаю точно.
Когда я писал этот текст — у меня текли слёзы. Не потому, что я грустил. А потому, что я вдруг остро захотел есть. Горячие ватрушки. Со сметаной. Прямо сейчас. В три часа ночи. За которыми не надо никуда идти — они просто есть на столе, и кто-то говорит: «Осторожно, горячо».
Этого достаточно.
Не нужно знать, правда это или нет. Достаточно хотеть.
Что дальше…
Я не буду говорить «эта книга изменит вашу жизнь». Потому что книги не меняют жизнь. Их меняют люди, которые после книг идут на кухню и пекут ватрушки. Или звонят маме. Или просто плачут наконец, потому что разрешили себе.
Если вы хотите знать моё главное «нехудожественное» открытие за время работы над этой книгой — вот оно.
Боль не надо придумывать.
Она сама найдёт.
А вот счастье — его приходится выдумывать.
Каждый день.
Заново.
Как тесто, которое никак не поднимается.
И только когда вы перестанете требовать от него правды — оно наконец станет настоящим.
Последняя просьба…
У вас есть кто-то, кто печёт для вас ватрушки?
Или хотя бы греет бутерброды в тостере?
Или просто сидит рядом, когда вы плачете, и не задаёт вопросов?
Скажите им спасибо. Не завтра. Не когда будет удобно. Сейчас. Отправьте сообщение. Позвоните. Обнимите, если они рядом.
Не ради них.
Ради себя. Чтобы через двадцать лет, когда вы будете писать свою книгу, вам не пришлось выдумывать руки в муке… Потому что вы их помнили.

                Финальные слова.
Эта книга — не моя.
Она ваша.
Каждый крик, каждая пауза, каждый вопрос, который возник у вас в голове — это теперь часть вашей истории, а не моей.
Я просто сидел и слушал себя.
Оттуда, из далёкого прошлого.
А потом записал.
А потом переписал семнадцать раз.
А потом решил, что хватит.
Ватрушки остывают за минуту.
А надежда — нет.
Она просто ждёт, пока вы её разогреете.
Спасибо, что дошли до конца.
Теперь идите печь…
                КОНЕЦ КНИГИ.