Однажды меня свои позовут

Однажды меня свои позовут,
У двери небесной с досадою спросят:
«Как же ты жил, дорогой ты наш друг?
Как ветер свистел, позабыл наше племя?»

Тысячи душ — побратимы твои —
Стояли отважно и крепко ногами.
Кто-то погиб, а кто-то пожил,
Сострадание и веру неся со слезами.

Весь путь твоей жизни смотрели украдкой,
С каждым годом смотреть всё сложней.
Сначала винил всех: что ни шаг — то накладка,
Что ни решение по жизни — ты снова на дне.

Пока ты был молод, верил, что встанешь
Чем старше ты был — веки сплелись.
С зелёной гадкой водичкой якшаясь,
Жизнь ты в тумане провёл! Всё кричал: «Отрекись!»

Врать я не буду: были и души,
Которые так же, как ты, полегли.
Тяжела их судьба: бьют тут баклуши,
И выход не видят, бесконечно в тени.

На нас и не смотрят, словно не знают:
То ли стыдно им, то ли ненависть в них.
«Может, ты всё изменишь?» — Перед ними покаюсь:
«Не хотел, но был должен правду палить».

И, спускаясь всё ниже, я сильно подметил:
Погода нахмурилась во много раз.
Запахло дождём, и я не заметил,
Как подняли взгляд свой тысячи глаз.

Грустным кивком меня приютили,
Никто меня тут не думал судить.
Решил я спросить: «Вас тут простили?
И почему решили они ниже сойти?»

Один толстячок ответил с ухмылкой:
«Кого? Чего должны тут простить?
Меня отчитали, как собаку под палкой.
Зачем у героев теперь мне там жить?»

Подхватила мысль душа одной дамы,
Слова её со скорбью лились:
«Была неразборчива в любовной яме,
Что мне с героями сверху делить?

Для них я порочна, грязна, похотлива,
Любовь теперь уж мне век не видать.
Не нашла я по жизни того самого милого,
Отреклось поколение — всех душ наших рать».

Ну а я пытался быть добрым и славным,
Но мне приходилось врать без конца.
Подхватил ещё один нервно, но плавно,
Навязчиво, прямо повторял мне в глаза:

Зашумело вокруг всё внезапно, как море,
Голос пропавших и гуляющих душ.
В голосе — крики, внутри — только горе,
Жалели себя, все хотели вернуть:

Вернуть огонь в сердца и в желания,
Вкусить снова жизнь на земле,
Всё исправить без капли терзания,
Лишь дали бы шанс вернуться к себе.

Я громогласным, уверенным криком
Перебил, пальцем указывая вверх:
«Всех вас там ждут в царстве великом,
Никто вас не судит — забыли уж грех!»

«А наш грех тоже простили?» —
Повторяя вопрос свой вновь и вновь,
Сидели в кругу мужики, руки скрестили,
С них капала алая, свежая кровь.

«Не первый уж ты и не последний,
Кто, спускаясь, нам это всё тут твердит.
Оглянись ты назад, но без удивлений,
Скажи, что ты видишь, и нам сообщи».

Обернувшись, я понял, что лестницы нету,
Спустился я в свой верный конец.
Голова опустилась, улыбка сомкнулась,
И последний раз увидел я свет.