Бабочка

Твоя улыбка — вглубь, без стука, сразу:
сначала свет — и следом пустота;
я принимал её почти как фразу,
ты — как привычку, снятую с листа.

Я шёл к тебе — прокладывая время,
как путь, где каждый шаг имеет вес;
ты жила днём, не связывая с теми,
где есть «потом» и держится «мы есть».

Я берегал касание, как кромку —
ту тонкую, где рушится и храм;
ты растворялась в чьём-то тёплом шорохе,
не задавая лишних «где» и «там».

Я видел в нас — дорогу, свет и имя,
рисовал вперёд, почти не дыша;
ты же стирала линии чужими
руками, где не держится душа.

И всё же говорила о простом:
о доме,как мечтала ты о детях;
но в этих словах утрачен дом—
лишь звук, как скрип в чужих постелях.

День начинался — будто по наклонной:
звонок, пауза, снова чей-то взгляд;
и тело жило жизнью отстранённой,
где нет тебя — есть только автомат.

Ты брала мало — и не больше,
как будто меру выучила впрок;
но в этом «мало» было столько холода,
что гас любой протянутый росток.

К чему всё это — я не нахожу:
ни злость, ни боль уже не проясняют;
лишь тишина, в которой я стою,
и где тебя всё меньше узнаю.

Теперь ты — где-то вне моей дороги,
и я не зову, не держу, не жду;
есть только след — как будто от ожога,
который не болит… но на виду.

И всё же странно: сквозь усталый разум
всплывает — не слова, а только свет:
тот самый взгляд, что бьёт мгновенно, сразу,
и не даёт исчезнуть насовсем.

Я ухожу — но что-то возвращает,
как ток, бегущий по пустым краям;
и имя — как магнит — не отпускает,
хотя уже не верю ни словам.

Пять суток без сна — и воздух ломкий,
как будто мир не держится внутри;
и всё, что было, сжато в тонкой кромке,
где ты — как вспышка. И не повторить.