Истоки большевистского террора

Ещё недавно это был институт для благородных девиц,
А теперь Смольный превратился в какой-то караван-сарай:
По коридорам сновали похожие на биндюжников матросы,
Бегали юркие большевики с жуликоватыми глазами
И повсюду слышались какие-то визгливые голоса…
Ленину для отдыха отдельную комнату отвели,
В ней, почему-то, было очень мало мебели,
А в углу на полу валялись одеяла и подушки.
Коридоры были прокурены и заплёваны «весёлыми чудовищами»,
Всё пропиталось мышиным, отдающим чесноком, запахом,
Даже одеяла и подушки в комнате,
Но он у Ленина отвращения не вызывал –
Это был запах русской революции…
Ленин улёгся на свою первую смольнинскую постель,
Только закрыл глаза, как Троцкий в комнату вбежал,
На одеяла рядом с Лениным присел,
Спросил его, устроился ли он?
Ленин ответил утвердительно и неожиданно добавил –
Слишком резкий переход от подполья к власти,
У него от этого кружится голова…
Троцкий признался – у него тоже кружится!
И высказал то, что последние дни в его голове жило:
Самое трудное для них теперь –
В событиях революции не захлебнуться –
Быстрый успех разоруживает, как и поражение…
Ленин встал и подошёл к окну:
Грязноватые октябрьские сумерки на город опускались,
Они смешивались с серыми солдатскими шинелями
И страшной ночной чернотой матросских бушлатов…
А Ленин стоял, вперёд чуть наклонившись,
Большие пальцы рук за вырезы жилетки заложил
И Троцкому ответил, что это – возможно, авантюра,
Но авантюра во всемирно-историческом масштабе,
Это такая авантюра, которой мир ещё не видывал…
Голова у Ленина сама по себе большою не казалось,
Но он немного наклонял её вперёд,
И тогда огромными становились лоб и голые выпуклины черепа…
Троцкому в такие мгновения казалось –
Ленин пытается разглядеть какое-то будущее нечто
И оно ещё не видно даже ему самому.
Потом Ленин заговорил быстро и без пауз,
И весь смысл его речи сводился к одному –
Свою власть в стране большевики смогут закрепить,
Но только для этого им нужно эту страну разрушить!
А Троцкий смотрел на Ленина – он всегда восхищал его,
В вожде пролетариата почти не ощущалось еврейства…