190 - Про любовь

«Я шёл, печаль свою сопровождая.
Над озером средь ив плакучих тая
Вставал туман, как призрак самого отчаянья!»
(Строчки из композиции «Сентиментальная прогулка»
с пластинки Д. Тухманова «По волне моей памяти»)


  Вот-вот, всё именно так. Призрак отчаяния.
  Я приметил её на платформе давно, ещё, пожалуй, осенью. Первая реакция была: - Ух ты какая! И недаром – она была большая. Высокая и какая-то размашистая. Когда она по привычке бежала к последнему вагону электрички, придерживая наушники, где ожидаемо было меньше народу, чтобы сесть, куртка на ней развивалась, словно она собирается взлететь. Заскочив в поезд, она снимала эту куртку и сворачивала её себе на колени, оставаясь в серой толстовке и вот этих штанах в обтяжку, лосины что ли…, только тёмно-серые. И кроссовки. Сверху куртки она клала рюкзак и, облокотясь на гору мягкого, ныряла в телефон. И ещё она была рыжая. Не ярко-рыжая, а, я бы сказал, скромно-рыжая, и эту великолепную рыжесть она прятала в пучок под резинкой на затылке. Её нельзя было назвать красавицей по стандарту принятой сегодня красоты. Во-первых, возраста она была… Нет, никогда не мог определить возраст женщины. Но точно больше двадцати. И, наверное, больше тридцати. Точнее не умею. Поэтому следы времени на ней прослеживались. Впрочем, может это вовсе и не время постаралось, а просто она не высыпается или не придаёт значения, знаете, вот как это, - ухоженность, да, вот так это называется. Нет, это совсем не значит, что она была помятая, как после танка, совсем нет, так, штришки, намёки, не более. И вот, во-вторых, эта её растрёпанность вроде как играла против «красоты», но с другой стороны придавала моей знакомице удивительный очаровательный шарм, какого ни в жизть не найдёшь у стандартных красавиц.
  Мы пересекались на станции с довольной периодичностью, и прошла зима, и промяукал март, оставляя почки на кустах и делая зелёный налёт на всём погано-сером, повылезшим из-под сдавшегося весне снега.
  Я привык к ней. И стал её ждать. И разочарованно садился в наполненный пустотой вагон, когда она не приходила. Я совершенно не собирался не то что влюбляться, но даже думать о ней. Тем более, что, мне кажется, я с некоторых пор боюсь и запрещаю себе влюбляться. Этот биохимический процесс сделал со мной немало злого. Дьявольская придумка, ей-Богу.
  С женой мы потерялись в пространстве времени уже год как, и хоть я и хорохорился, говоря, что «одиночество – цена свободы», но сквозь свободу нет-нет, да и проглядывала другая цитата, что, мол, «негоже быть человеку одному». И я понемногу стал оглядываться. И тогда-то подсознание мягко протекло в сознание её образом, оживило его, привилось, как черенок к основанию, и постепенно привело к отчаянно-смелой мысли – познакомиться! То есть, тварь я дрожащая или?
То есть лучше жалеть о сделанном, чем о не.
  Оказалось, что я в жизни не делал ничего подобного. И ещё оказалось, что я в жизни не выбирал женщину, а, наоборот, всю жизнь женщины выбирали меня. И я сказал себе, удивившись открытию: - Вот теперь фиг! Отсюда и отныне выбирать буду только я.
  Промаявшись над решением спецоперации до апреля, я, дрожа всем адреналином, купил в «Пятёрочке» открытку с разворотом, куда написал текст признания. Однако постыдно всучить жертве в руки и слинять ощущалось как позор. Нужен был вербальный контакт, где текст должен был быть донесён прямо ртом в глаза. Как при этом не умереть, я не знал. Открытка схоронилась в ноутбучном отсеке моего рюкзака и лежала там гадюкой, напоминая о неизбежности казни.
  Ну, перед смертью не надышишься. Этот день настал. Она пронеслась к последнему вагону, электричка тронулась, и я пошёл, ну как пошёл… - потёк на ватных ногах, уговаривая себя, что ничего страшного, один укольчик, и всё, а можно вообще ничего не делать, я сам хозяин своему моему, что хочу, то и… вот сяду где-то вдалеке и даже смотреть на неё не буду, но – ай! Свободное место оказалось аккурат по диагонали от неё. Она меня вообще никогда не видела. И это было ещё одним штрихом к её шарму – она не смотрела по сторонам. Вообще. Даже в окно. Уткнётся в телефон и что-то там мурлычет, наверное, улыбается, иногда пишет, живёт там, внутри его процессора, и будто никого в округе нет. Поэтому я не боялся, что она посмотрит на меня и догадается. Боялся я другого: мы приближались к станции, где она выходила, а я ехал дальше. Я придумал привлечь её внимание, попросить десять секунд, высказать текст, вручить открытку с оным же текстом и телефоном, и отвалиться измочаленным с чувством исполненного подвига.
Результат меня не интересовал в силу невозможности представить последствия сделанного шага. Вот оно произойдёт – и тогда станет ясно, куда выворачиваться, а сейчас настолько всё вилами по воде, что и думать об сём грех.
  Как же быстро катится эта современная железяка! Вот с места возле неё поднялись двое и двинулись к выходу. Я ощутил, как приливает кровь к лицу и сердце набирает ход, как паровоз. Третий, последний, занялся вытаскиванием с полки сумки или что там у него? Давай, дурак, быстрее, или что это я? Неужели решился? Неужели это сейчас произойдёт? Дурак доковырял сумку, спустил её вниз и отошёл. Плацдарм пуст. Сейчас или никогда. Я встал, почти задыхаясь, и видя краем глаза приближающуюся платформу, сделал шаг и опустился на сиденье прямо напротив неё. Она не подняла глаз от телефона.
  Тогда я протянул руку и тронул её серые лосины у колена. Она быстро и трепетно вскинула голубые глаза с секундной тревогой, но я жестом попросил снять наушники, и она скорым движением сместила их к шее.
  - Я… - начал я, едва оставаясь в сознании, - я давно Вас приметил, но всё не решался подойти. Она сбросила тревогу, слегка откинувшись на сиденье. Я явно привлёк её внимание!
- Вы безумно мне нравитесь. Она мимолетно вскинула брови, но тут же смягчилась и легко улыбнулась.
- Я знаю, что Вы выходите на этой станции, поэтому (я неловко протянул ей открытку, заранее извлечённую из норы), вот, возьмите…
Она обняла руками свою мягкую гору и сделала губами такое движение, когда говорят «ну что ж тут поделать…», потом взглянула мне в глаза прямо-прямо и очень близко, и эти огромные голубые глаза и розовые, почти красные губы на расстоянии меньше метра, о, и я увидел, что эти губы шевелятся, произнося два очень простых слова, и глаза смотрят прямо в меня, и, наверное, может мне так хочется, чтобы так было, - даже словно немного извиняясь, эти слова, - ах! Как просто она их сказала.
- Я замужем. И ещё раз сделала губами то движение. Отвернулась, встала и вышла. Открытку, ах, да, открытка… Она не взяла её. Я пихнул картонку в рюкзак и отвернулся в окно.
  «…как призрак самого Отчаяния!...» - мелодия вместе с красивым голосом задралась вверх, словно палуба тонущего кормой парусника, что-то толкнуло меня в грудь, наверное, какая-нибудь покатившаяся по палубе бочка, и глаза защемило от дыма ли пушечного выстрела или она сказала мне эти слова?
  Прошло быстро. Апрель катился за окном, издевательски выпятив своё погано-серое и серое сырое небо скоро заглумилось мелкими вредными каплями. Но близкие голубые глаза и мягкие розово-красные губы, и этот как-будто извиняющийся жест не уходили из моих похолодевших глаз, и лишь одна мысль самодовольно продолжала причинять жизнь телу: - Я это сделал. Я молодец.

                18.04.2026