Разрисованное зеркало

Часть I. Иконостас каприза

Он смотрит в зеркало, как в мутный ров,
где копошится быт, подкопченный и пресный.
Опять морщин заезженный улов
и взгляд — как вставшие часы в квартире тесной.

Меланхолии свинец разъел черты.
Но вспыхнул план: пусть в зеркале родится мим,
раз старый лик — подержанный и ржавый хлам.

Рука, как зверь, врывается в комод —
тональник, тушь, помад кровавый воск.
Он зеркало насилует и трет,
втирая в гладь косметический лоск.

Потолще губы — вывернутый плод.
И брови — две дуги чернее сажи.
Зеркальный клон из пустоты растет,
придурковатый, в глянцевом кураже.

Вчера он был Пьеро в белилах липких,
сегодня — бес с оскалом святотатца.
А завтра — труп в фарфоровой улыбке.
Любуется. Не в силах оторваться.

Стекло под месивом кремов уже не дышит.
Он создал мир, где он — всегда иной,
где зеркало его молитвы слышит.
Души оскал, рожденный в кривизне —
глумливый, в диком, шалом блаженстве.

Часть II. Предел распада

В утро серое закончился запас.
Тюбики выжаты, словно пустые вены.
Он глянул вскользь — и свет в глазах погас.
Задрожали выцветшие стены.

Стекло чисто. Но на его кости,
на коже, ставшей дряблым полотном,
вдруг проступили все его пути,
все маски, что он рисовал тайком.

Там адский сплав: помады жирный след
сплелся с сурьмой и мертвенным румянцем.
Чудовищный, раскрашенный скелет
глядит в упор в безумном, диком танце.

Он завопил. Вцепился в щеки: «Стереть!»
Но грим впитался в поры, точно смерть,
сплавляя воск и мясо воедино.

Тогда — ногтями. Вглубь. До белизны.
Первая щель — и красная полоска.
Но нет лица. Лишь отсветы вины
под треснувшей чешуйчатой известкой.

Рывок! И кровь, густея на лету,
рванула в зеркало, на ровную равнину.
Смешались слюни, ужас, пустота
и плоти разодранной рваная лепнина.

Только алое море. Больше нету лица.
Больше некому в это стекло смотреть.
Заляпан теплым, склизким и блестящим,
стеклянный гроб заглатывает смерть.

Истлели все черты. Затих и всхлип.
Забился в угол — и застыл над ним.
Воцарилась тишина над красной пылью.