Рассказы нейтральная зона

Долго не решался об этом писать, всё же решился. Было
это, как сейчас говорят, в лихие девяностые прошлого века.
Мир содрогался от перемен. Разрушилась берлинская стена,
распался соцлагерь экономической взаимопомощи. Да и наш
СССР оказался не таким нерушимым, как пелось в песнях.
Немцы обьединились и стали наводить у себя порядок, начи
ная с экологии. Снимали с маршрутов венгерские автобусы
«Икарус», которые слишком дымили, и отправляли в Вен
грию. Там, под Будапештом, их слегка подновляли и продава
ли нам.
Пожилые люди помнят, как не хватало их в часы «Пик»
в городах наших, когда заводы работали на полную мощь.
О дымности тогда хоть и думали, старались говорить по
меньше.
Гнали мы, в очередной раз, в том году последние автобусы.
Впереди шёл Виктор за ним, как всегда, — я «стоп
сигналом» так меня тогда называли.
Автобусы показывали хороший ход и мне подумалось:
«Не зря всё-таки мы ползали под ними четыре дня подряд
с утра до вечера.
И венгры молодцы, ни в чём нам не отказывали, соглаша
лись на замену любой запчасти, которая нам казалась нена
дёжной… Зауважали они нас за то, что мы, в отличие от по
купателей из Украины, руки запачкать не боялись, всё делали
сами…
Впереди — венгерская таможня. Очередь из фур и легко
вушек тянется уже километра три. Венгерский представи
тель ведёт нас свободной встречной полосой. Ещё несколько
минут и вот мы уже — в нейтральной зоне. Остаётся пройти
украинскую таможню. Идём на переговоры, но украинцы
оказались с хорошими, как говорил Задорнов, соображалка
ми и поняли: «Если на бортах автобусов немецкие рекламы,
значит там должно пахнуть марками, а то и долларами».
От жадности зарядили за выпуск одного автобуса такую
сумму, что на неё можно было купить в то время тонну диз
топлива, а у нас их два. Наверное, без калькулятора счита
ли. — Нэ хочэтэ по гарному, — сказал усатый таможенник —
в таким рази чекайтэ до ранку. Нова смина вас выпустэ — и,
закрывая за собой дверь с ухмылкой добавил: — мабуть вы
пустэ! —  Мы решили не сдаваться, вернулись к автобусам,
а их уже — три. Водитель третьего — молодой, крепкого те
лосложения парень лет двадцати, в спортивном костюме,
размашисто шагал нам навстречу и кричал: — Ёшкин свет!..
Ёшкин свет!.. Принимайте башкирина в компанию! Тушёнка
есть, хлеб есть, кушать будем. — заходи! — сказал я, отжи
мая створку двери, и когда он протиснулся в автобус, спро
сил: — Гонишь куда? — До Уфы, — ответил он, — Платить
отказался, ночевать здесь решил. — Мы тоже, — подал голос
Виктор, — Вместе до Уфы пойдём, проводим тебя.
Одному нынче на трассе опасно — убивают, поджигают,
сколько машин, на обочинах сожжённых повидали мы в про
шлый раз!.. Познакомились.
Абдрахманом оказался наш попутчик, а «Ёшкин свет»,
как он объяснил, — его любимая поговорка.
Применяет он её, чтоб не материться, когда жизнью недо
волен, да и, когда доволен — тоже. Начали готовиться к ужину.
Виктор поджёг таблетку на своей миниатюрной рыбац
кой плитке и стал кипятить чай в алюминиевой кастрюль
ке. — Случалось на таких таблетках зимой на рыбалке и суп
чик варить, — сказал он, глядя на Абдрахмана, забивающего
ладонью нож в банку с тушёнкой.
В дверь постучали; открываем. Перед нами — девица лет
двадцати пяти, стройная, высокая в синей короткой куртке,
под ней — джинсовая юбочка, а на длинных ногах, поверх
блестящих капроновых чулок-коричневые на каблучках са
пожки. Из-под белого берета на высокую грудь спадает длин
ная чёрная, как смола, коса; на щеках — румянец, а глаза!..
большие, как два чернослива; Красавица редкая… чудо-не
девка!
— Ну, и что там вы такое увидели, что оба молчите с от
крытыми ртами? — поинтересовался Виктор — он находил
ся у кабины и красавицу не видел, а она улыбалась своей за
вораживающей улыбкой и молчала.
И вдруг зазвенел, словно колокольчик, её голос; она спро
сила русским языком, что бы мы хотели купить из еды, кото
рую она нам привезла.
Только тогда я увидел возле неё велосипед, прислонён
ный к соседнему автобусу. Абдрахман молча продолжал раз
глядывать все прелестные места велосипедистки, а я спро
сил, чем она нас обрадует. Открыв корзину, черноглазая
перечислила свой ассортимент. — Что — себе, то и — мне! —
раздался голос Виктора. Он запускал двигатель, чтоб погреть
салон. Я заказал картошку с луком жареным и маслом, солё
ных огурчиков, хлеба. — Не бойтесь, — Повторяла она, —
всё своё — не отравитесь, хлебушек тоже сама пеку;
Пельмешки и молочко уже продала, если что нужно рано
утром могу привезти. Я тут недалеко живу, у меня своё хо
зяйство небольшое. — Михалычу капусты привезёшь,
а мне — пельменей, — крикнул из кабины Виктор.
Я рассчитался и на вопрос, какую капусту люблю, отве
тил: «любую». — Хорошо, я привезу утречком салатик со
свежей капусты, пальчики облизывать будете, — сказала она
и стала закрывать корзину, привязанную к багажнику, но
вдруг остановилась, глядя на Абдрахмана:
— А ты, что же, красавец, ничего не пожелал? Не хочешь
уважить молодую хозяйку, или не голодный? Он лениво,
с наслаждением потянулся, как делают обычно со сна: — Эх,
мне бы сейчас грелку на всё тело!  А как бы я с тобой погрел
ся, ты даже и представить себе не можешь… тут уж-не до
еды, все бы  отдал, чтоб с такой красотулей покувыркать
ся. — Да… заметила я, как ты смотришь на меня котом мар
товским…
Только замужем я и муж мой — здоровее даже тебя будет;
кузнецом работал, когда было где. Достаточно мне его, так
что… со мной, мил человек, никак не получится. — Она взя
лась за руль велосипеда, развернула его и уже собралась уез
жать, вдруг, будто что — то вспомнив, остановилась, загово
рила; голос её стал более низким и уже не звенел: — Пошутил
или всерьёз желание имеешь? — обратилась она к парню, —
если всерьёз — скажу ей — придёт… есть у меня одна на
примете. — Говори! Пусть приходит! Не раздумывая, отве
тил башкирин и заходил по салону. С прицепа несколько раз
донеслось: «Ёшкин свет!» Виктор заглушил двигатель, стало
тихо, лишь кипящая в кастрюльке вода, напомнила нам, что
чай готов. Начали ужинать.
Прошло совсем немного времени, как в дверь кто-то тихо
постучал. Это была женщина лет сорока, высокая и худая
с потухшими глазами.
Её светлые волосы, коротко подстрижены, свисали на ви
ски. Она была без головного убора; в осеннем длинном пальто
серого цвета; на тонких ногах — носочки с каёмкой, как
у школьницы, и чёрные башмаки. Женщина молча вошла
в салон. Я поднялся и предложил ей своё место за импровизи
рованным столом из двух венгерских ящиков для запчастей.
Садиться не стала, но попросила, на — украинском,
что — ни будь взять с собой. Мы не пожадничали — подели
лись, чем смогли. Пока она совала в карманы пальто еду, по
дошёл Абдрахман, взял её за руку и повёл в свой автобус.
На площадке включили свет. От ближнего к нам фонаря
в автобусе стало светло. Ели мы с Виктором молча, но дума
ли, наверное, об одном: «успеем ли?.. Новый Год на подходе,
а впереди — дальняя, зимняя дорога. Что ждёт нас на горных
перевалах, неизвестно.
— Башкирину нужно оставить, — сказал я, Виктор со
гласно кивнул: — Вот ему — картошка, пара огурчиков; чай,
правда, остыл, да он теперь и без него не замёрзнет. За окна
ми автобуса поморосил дождь.
А потом, вдруг, закружились снежинки. Касаясь стекла,
они сразу таяли и сползали вниз маленькими ручейками.  —
А вот и жених наш! — сказал Виктор, убирая со стола всё
лишнее. Абдрахман отжал створку двери, ввалился в автобус
и, устало плюхнулся на кондукторское сидение. Лицо у него
было красное, как у героя из евдокимовского юмора «Баня».
— У у у фф! — громко и протяжно выдохнул он и загово
рил, как будто сам с собой:
— Не весёлая, ёшкин свет… уставилась в одну точку
и чуть ли не плачет… Не интересно так… — Как зовут её? —
спросил я. — Не знаю, не спрашивал. — Ну, денег-то хоть
дал? поинтересовался Виктор. — Больше, чем попросила! —
ответил Абдрахман и сел за стол подкрепляться после такого
напряжённого труда. — А вдруг она тебя наградила болез
нью!? — вырвалось у меня само собой.
— А мне отчитываться ни перед кем не надо, жены у меня
нет, а болезни лечатся! — с обидой выдохнул он и с хрустом
откусил огурец. Разговор дальше не клеился; стали готовить
ся к ночёвке. Утром проснулись от стука в дверь — черно
глазая привезла наш заказ. Я расплатился за салат, Виктор —
за пельмени, а Абдрахман в этот раз купил у неё банку
сметаны и спросил, что за женщина была вчера? Не придётся
ли ему к врачу бегать? — Хорошая, можешь не бояться, Ка
тей зовут, живёт только бедно. Два года — как мужа похоро
нила. Пил он у неё беспробудно; всё из дома тащил, менял на
бутылку водки.
Напился однажды чего — то и не проснулся, оставив её
с тремя детьми в лачуге с прогнившим полом, да с протекаю
щей крышей.
Разговорились мы как-то с ней: «пошла бы-говорит-на
трассу от безысходности, да кому нужна такая?» У нас хоть
огород есть, за счет его кормимся, на бугре живём, а она — на
болоте; дожди пойдут и всё, что она садит, пропадает. При
несла я как-то ей ведро картошки, а она сидит под гвоздём
здоровенным, вбитым в стену, а в руках верёвка уже готовая,
с узлом.
Вешаться хотела, да дети перед ней сидели голодные. По
жалела; собрала последние сухари, размочила в воде и на
кормила всех троих. Так что, бояться тебе, парень, нечего, —
завершила она свой рассказ, глядя на Абдрахмана, а в нашу
с Виктором сторону добавила:
— Мы с мужем тоже не из богатых. На работу его украин
цы не взяли, русская фамилия не понравилась. Так он в Вен
грию на работу ездит; мотоцикл у нас старый с люлькой.
У него там — друг давний, помог устроиться к себе в ши
номонтажку. Ну ладно, поеду дальнобойщиков кормить. До
брого вам пути! Желаю добраться без приключений, живы
ми и здоровыми! — Постой! — крикнул я, и мы, не
сговариваясь, сбросились все втроём. Получилась немалая
сумма. Виктор протянул доллары велосипедистке: — Кате
передай от нас.
Она спрятала деньги во внутренний карман куртки и по
катилась, крикнув на ходу: «Спасибо, ребята! Обязательно
передам!
До пересмены таможенников оставалось совсем немного.
Кто знает, что ждёт нас впереди… — Пойду, прогрею свой
автобус, — сказал я Виктору. Из ума, почему — то, не выхо
дил образ той многодетной вдовы.  Жизнь её показалась мне
так похожей на нашу нейтральную зону: обратного пути нет,
а впереди — пугающая неизвестность.