Кот по имени Максим, Лена и Намик

Никто не обречён, если мир ещё не вымер.

Иногда грязная картонка с помойки оказывается дороже бриллианта. Потому что внутри неё — не мусор, а сердце, которое вылечит твоё. А всё остальное сделает любовь: наглая, поперёк кровати, с игрушечным слоником в зубах.
      
          Истории о животных всегда вызывают неподдельный интерес. Проживая рядом с нами, они перенимают многие человеческие черты, но, как мне кажется, лишены главных пороков. Они не предают и любят той глубокой и искренней любовью, какая редко встречается у нас, «разумных существ». В них нет меркантильности, они не ищут выгоды. Да, иногда их можно подкупить вкусняшкой — но это инстинкт, трудно не поддаться искушению.
          В этом эссе я хочу рассказать о семье моей дочери Лены и её мужа Намика, а также об их необыкновенном коте Максиме. Оба — из 70-х, взрослели в сложные 90-е и 2000-е. Вместе живут больше двадцати лет. Она русская, ленинградка, экономист, работает в управляющей компании. Он азербайджанец, приехал в Петербург больше четверти века назад, занимается ресторанным бизнесом. Эта информация нужна только для фона: дальше речь пойдёт о другом — о том, как грязный комок шерсти с помойки исцелил разбитое сердце.
          Когда ушла Бася, в доме поселилась тишина. Не та, что бывает, когда выключен телевизор, — глубокая, ватная. Бася, была не первой кошкой Лены, но стала пушистой дочкой. Когда она состарилась и умерла, её похоронили на специальном кладбище для домашних животных, на солнечном пригорке. Лена ездила туда часто, брала с собой Намика. Он молча сидел на лавочке, пока она лила слёзы на маленький холмик.
           Он видел, как она переживает. Как просыпается и ищет на подушке знакомый мурчащий комок. Как случайно открывает шкафчик с кормом — а там пусто. Возвращаясь домой, смотрит на кухонное окно, ища силуэт, который раньше встречал её всегда. Удивительно, но Бася особым чутьём чувствовала выход Лены из метро за километр, вскакивала на подоконник, ждала, а потом бежала к двери. Такие чувства забыть невозможно.
           И тогда Намик решил: судьбу, если она не приходит сама, нужно подтолкнуть.
        Однажды вечером он возвращался с работы через дворы хрущёвских пятиэтажек. Возле мусорных баков, под мокрой картонкой, что-то шевелилось. Он заглянул. Там, влипнув в грязный картон, сидел тощий, облезлый комок шерсти. Кот. Глаза — два больных жёлтых фонаря в синяках. Дворовые коты и кошки гоняли его, не принимали — чужак, изгой, животное на последней стадии, за которой лишь смерть на куче мусора. Намик снял куртку, аккуратно завернул дрожащее тельце и пошёл домой. В подъезде кот не мяукнул — он уже разучился просить.
         Дома Лена ахнула. Сначала от неожиданности, потом от жалости. В ванной его мыли три раза — вода всё текла коричневая. Ветеринар в круглосуточной клинике покачал головой: «Блохи, глисты, уши запущены, истощение. Но сердце крепкое. Выкарабкается, если любить».
         Кота назвали Максимом — за упрямство и большие лапы. Первые десять дней он сидел под кроватью, высовываясь только чтобы поесть. А ел он как не в себя, отъедая бока. Шерсть стала серебристо-серой, глаза — зелёными, как яблоки. Через два года он превратился в могучего котяру весом под девять килограммов. Ветеринар вздыхал: «На диету, срочно». Максим делал вид, что не понимает ни русского, ни азербайджанского. Однажды Намик нёс его в переноске на взвешивание и сказал прохожему: «Не кот, а мешок картошки с глазами». Максим обиженно молчал всю дорогу — ровно до тех пор, пока дома не открыли банку тунца.
          Самое удивительное случилось почти сразу: из всех домочадцев он выбрал Лену. Полюбил её так глубоко и страстно, будто натерпелся в прошлом таких обид, что его почти человеческое сердце покрылось коркой — и только Лена смогла её растопить. К Намику, своему спасителю, отнёсся с прохладной благодарностью: «Ты, конечно, молодец, что притащил, но теперь не мешай».
          Он спал на огромной кровати строго посерёдке — поперёк, между Леной и Намиком. И если Намик осмеливался подвинуть кота или, упаси боже, придвинуться к жене, Максим открывал один глаз и испускал долгий, тяжёлый вздох человека, которого вынудили жить в коммуналке с невоспитанными соседями. Создавалось впечатление, что хозяин жизни здесь — он. Маму Лены, проживавшую в квартире, Максим не то, чтобы не замечал — он её игнорировал и порой ненароком бил хвостом, прыгая с холодильника на стол, за которым она сидела. Удар этот можно сравнить с жёстким хлыстом.
        Особую ненависть он с первого дня испытывал к мягким игрушкам, видя в них соперников. Они остались с детства Лены — и, видимо, напоминали ему о мире, которого он не знал, но который любила она. «Это моё. Если я не воспользуюсь — смерть на помойке под мокрой картонкой». И он жестоко уничтожал их. Рвал в клочья, выдирал синтепон, разбрасывал по всей квартире. Мстя за унижения, он не щадил никого.
          Почти никого.
           Среди поверженных врагов он вдруг нашёл двоих, кого не смог убить. Более того — принял в свою стаю.
          Первым оказался потрёпанный серый слоник с оторванным хоботом. Лена хотела его выбросить ещё до Максима, но так и не решилась. Кот обнюхал слоника, долго смотрел на него немигающим взглядом, а потом легонько лизнул в то место, где когда-то был хобот. С той минуты слон занял почётное место в Максимовом домике-лежанке.
         Второй стала крошечная мышь — ситцевая, с бусинками вместо глаз, чудом уцелевшая из Лениного детства. Максим нашёл её за батареей и вместо того, чтобы разодрать, осторожно взял в зубы и отнёс к слонику.
         Теперь они жили втроём. Утром, когда Лена накладывала корм, Максим подходил к миске, решительно отодвигал лапой одну порцию в сторону и отправлялся к лежанке. Он возвращался со слоником в зубах, усаживал его рядом с миской и только после этого начинал есть сам. Потом, насытившись, пододвигал миску к игрушке — мол, ешь, я разрешаю. Ситцевую мышь он сажал прямо в корм. Иногда она падала набок, и Максим аккуратно поддевал её лапой, поправлял, даже вздыхал — как уставшая мать над непутевым ребёнком.
          По вечерам происходило самое удивительное. Максим утаскивал слоника и мышь в ванную, сажал их рядом, поворачивал мордочками друг к другу и начинал свою странную игру. Он грыз их, но нежно — за уши, за хвосты. Кидал в воздух и ловил на лету. Мочил в лужице воды, оставшейся после душа, а потом старательно вылизывал, сушил, ворочая с боку на бок. Иногда он клал голову на слоника и замирал — так, словно рассказывал ему что-то важное, то, чего не мог сказать Лене и Намику. Может, про ту помойку. Может, про то, как ему было страшно.
          Лена однажды застала эту идиллию и тихо позвала Намика. Они стояли в дверном проёме и смотрели, как девятикилограммовый котяра нежно держит в зубах ситцевую мышь, а его зелёные глаза закрыты от счастья. Намик прошептал: «Он ненормальный». Лена ответила: «Он наш».
          Слоника и мышь Максим не тронул ни разу. Они стали его женой и другом — единственными, кто никогда не предаст. А всех остальных игрушек он избегал после того, как однажды ночью разбудил всю квартиру душераздирающим воем. Оказалось, он загнал в угол плюшевого зайца, но не мог решиться ни убить, ни отпустить. Так и сидел перед ним, дрожа, как в тот первый день под мокрой картонкой. Намику пришлось забрать зайца и спрятать в шкаф. Максим потом три дня ходил по квартире, заглядывал в каждый угол и грустно мяукал. С тех пор в доме завели правило: старые игрушки — в шкаф, новым — не появляться.
          А по вечерам Максим устраивал общий сбор семьи. Видимо, для слаживания и укрепления. Лена, Намик и мама Лены усаживались на стулья вокруг стола в большой комнате. Максим приносил своих — Слоника с оторванным хоботом и Мышь с бусинками вместо глаз — и садился сам в центр. Все сидели минут пятнадцать и молчали, каждый думая о своём. После этого на душе становилось благостно и спокойно. Все понимали, даже Слоник и Мышь, что они семья и что у них есть будущее. Максим же получал уверенность в том, что кошмар помойки не повторится. Что он будет всегда лежать на подушке, закинув лапу на лапу, громко мурлыкать свою песню и смотреть по телевизору мультики про домашних животных. Жизнь удалась, но...
          А вот рассказ про ключи... Однажды утром Лена не могла их найти. Обыскали всё. А потом заглянули в Максимов домик-лежанку. Там, под застиранным полотенцем, лежали ключи. Максим сидел рядом и смотрел с таким видом: «Ну что, родственники? Никуда вы сегодня не денетесь».
          В другой раз, собираясь на работу, Лена открыла свою большую сумку — а там Максим. Вокруг него аккуратно разложен сухой и влажный корм. Кот устроился так, словно собрался в командировку. «Пакет с едой захватил, молодец», — сказал Намик. Максим зашипел на него. Сумку пришлось поменять и чистить в химчистке, а Максим после выдворения был глубоко расстроен, орал, цеплялся за ноги.
          По вечерам, когда Лена и Намик пили чай на кухне, Максим сидел на холодильнике, возвышаясь над всеми, и смотрел на них с лёгким презрением. Намик иногда звонил родственникам в Баку и говорил: «Максим опять не даёт спать. Он, как младший брат, только с хвостом». Те прислали кошачью лежанку с азербайджанским орнаментом. Максим обнюхал её, повернулся задом и ушёл спать на Ленину подушку.
           Но настоящая драма случилась однажды ночью. Лена проснулась и не увидела рядом Максима. Пошла искать и нашла в ванной. Он сидел в углу и играл с огромным рыжим тараканом — таких в питерских квартирах днём с огнём не сыскать. Кот подбрасывал его лапой, ловил, давал уползти — и снова хватал. Таракан метался, а Максим был абсолютно счастлив. Он охотился. Он принёс добычу. Игра длилась, пока таракан не замер навсегда.
          Намик, как ответственный муж, завернул бедолагу в туалетную бумагу, вышел на улицу и похоронил под кустом сирени — по-человечески, со вздохом. Потом на кухне, достав из холодильника бутылочку алтайской водки «Мамонт», налил сто грамм, выпил, налил ещё — и выпил, сказав: «Судьба, брат. Встреча с Максимом перевернула наши судьбы. Ты погиб от лап этого Лениного любимчика, а я пью за упокой твоей души».
            Максим того не видел, но до сих пор ищет своего членистоногого друга. Он заходит в ванную медленно, крадучись. Осматривает щели, заглядывает за стиральную машину, под коврик. Садится посреди кафеля и ждёт. Иногда ему кажется, что он слышит шорох — тогда уши встают торчком, глаза расширяются, и он замирает на долгие минуты. Он скучает. Он ждёт.
            А Лена тем временем снова научилась улыбаться по утрам. Не той вежливой улыбкой, которой улыбаются коллегам, а настоящей — когда на душе тепло. Постепенно прошла привычка смотреть на пустой подоконник. Теперь она знала: если задерживается на работе, дома её ждёт не тишина, а наглый, сытый, ревнивый зверь, который будет орать, требовать тунца и спать поперёк кровати — а рядом с ним, в лежанке, будут лежать потрёпанный слоник без хобота и ситцевая мышь с бусинками вместо глаз.
          Намик иногда шутит: «Ты помнишь, что он был моим подарком?» Лена кивает. «Помню. Ты принёс мне грязную картонку с живым теплом. Лучший подарок». Намик вздыхает и смотрит на кота, который в этот момент как раз сталкивает его подушку на пол. «Мог бы хоть спасибо сказать», — бормочет он беззлобно.
          Вот такая удивительная семья. Бывший помойный изгой — которого дворовые коты гнали не за слабость, а чуя в нём будущего вожака, — занял главное место в доме и в самом сердце хозяйки. Он научил их тому, чего не прочитать в книгах по психологии: что иногда, чтобы вылечить разбитое сердце, достаточно просто принести домой грязную коробку. А всё остальное сделает любовь — немного наглая, неудобная, поперёк кровати, с игрушечным слоником в зубах и вечным ожиданием рыжего таракана. Настоящая.