Весна

В автобус вошла старушка, утомленная своим возрастом, но красивая женщина с нежным, немного рассеянным лицом; от нее пахло церковью и лечебными травами. Бабушка разместилась на сидении прямо передо мной, и почему-то я долго не могла перестать ее рассматривать. У нее были сморщенные губы, как это обычно бывает у пожилых людей, на голове цветастый платочек — такие часто повязывают старушки. Но в этом своем платочке она почему-то казалась молоденькой. Что-то было в ее рассеянном взгляде, что-то очень чистое и наивное — по-юному наивное, не по-старушечьи.

За окном потихоньку разгоралась заря. Была ранняя весна, всего-то середина марта, а дни уже стали намного длиннее и яснее. Весна! Как хорошо.
У меня был тяжелый день. Революционные мысли не покидали голову. Разве можно — так жить? Меня все раззадоривала Наташа со своим «я за революцию отдам сердце, пожертвую своей жизнью». Вот и говорите теперь, что женщины — жалостливые существа, не выносящие крови.

Но я вот правда не выношу крови. Не боюсь — не выношу. Если кровь — значит кому-то больно. В телесной боли нет ничего хорошего, тем более, если эта боль причинена кем-то злым, бесчестным. Это все проказы войны. Сердце ужасно болит за всех этих несчастных. Но эта боль не плохая. Душевная боль — это либо проснувшаяся совесть, либо проснувшаяся жалость, либо разбуженная любовь (разбуженная, потому что кто-то другой будит — пробуждает — побуждает), и все из этого хорошо. Душа поболит — пройдет, только чище и сильнее станет.
Получается, я жалостливая. Наташа — тоже, она вообще очень хорошая. Но разве не жалостью вызвана наша революция? Жалость — не плохо. Такая жалость — совесть. Народная, глубинная совесть, взывающая к древнему племенному сознанию. Как можно, чтобы наши, сами друг другу родные, друг друга грызли? Совесть иногда просит крови, но война — дело бессовестное.

Революции с кровью я тоже не хочу. Опять друг друга грызть! Почему нельзя проще, по-честному? Ты им: «Так нельзя. Нужно по-человечески». А они тебе: «Хорошо, раз человечность тебе знакома, делай как знаешь». Но они так не говорят.
Помню, я поссорилась с мамой. Я ей: «Поддаться этому — быть рыбой и проглотить крючок!» А она мне: «Бесстыжая!» Спорили, конечно, о действиях наших политических лидеров. На следующее утро мама не села со мной за стол, и мне было стыдно, и я молилась Господу, чтобы он даровал мне понимание. Вечером я приехала из университета, мама — с работы, и мы обнялись и поплакали. Кого-кого, но нас они не поссорят! Потом я поняла, что многое и вправду ради нас. Но какой ценой! И все же сколько корысти в этих людях!

Весна. Как хорошо! Очень люблю ласковый весенний воздух, звенящий тонкими голосками пробуждающейся природы. И мир такой чудесный! Пару дней назад, как раз после ссоры с мамой, собралась в университет и вышла на улицу. Семь утра; небо розовое, как младенческие губки, а залитые лучами еще сонного солнца деревья-великаны молчаливо стоят, сторожат мировой покой. И их пречистый свет ударил мне в глаза, затем — в сердце, и я подумала: какие чудесные существа! Сколько в них мудрости и стати! Быть бы деревом! Вечно зеленым — вечно молодым — или сменяющим свой цвет и всегда разным! Какая благодать!

… Как не стыдно людям подставлять этих мудрых стражей, пока они на секунду (свою секунду, нашу вечность) поднимают свой взор к небу?

20 марта 2026