Кейптаун и Мегасвинарник

Кейптаун и Мегасвинарник

«В те годы дальние, глухие»,
Когда я был ещё юнцом,
Никем не избранным послом,
Народа глас в стихи лихие
Я лил, как сталь, льёт сталевар,
Из них поэзию ковал,
Как мог, конечно, старшеклассник,
Но рифмой звонкой объявлял:
«Не нужен нам свинарник!»

Тогда в отеческих уделах
Стоял особняком вопрос:
Где возвести сие строенье?
Чей посильнее нос?
Никто ж из сёл окрестных
Парфюм такой не возжелал.
Но в чьих-то всё же интересах
Глава строительство начал
И повелел всем негурманам
Почаще окна закрывать.
Ну что ж, что веет им дурманом?
Зато край будет процветать.

Цветенье было же бумажным,
Ну впрочем, как всегда.
Пусть будет это и не важным —
Сейчас сидит глава…
И вовсе не в рабочем кресле,
Но мы немного о другом.
В том историческом процессе
Сошлась борьба на том,
Что воспротивились сельчане,
И, не желая уступать,
Они, строптивые, начали
Против свиней митинговать.

Да, было мало равнодушных —
Воспряло всё село.
И веял бриз единодушья,
Все разом чуяли его.
Он был приятнее навоза,
Намного лучше аромат,
Когда цветёт на поле роза,
А не воняет яд.

Глава был этим недоволен.
Как же крестьян переиграть?
Решил народа волю
Чрез депутатов изломать.
Собрал всех разом в кабинете
И жёстко объявил:
«Подле меня вы быть хотите?» —
(И кулаком своим грозил) —
«Тогда ж, избранники народа,
Проголосуете все „за“,
Чтоб я не слышал больше люда,
Чтоб стихла вся молва».

Избранники молчат пугливо.
Ведь жизнь была их хороша,
Главы рука их всех кормила,
Ему отказывать нельзя.

Вот среди всех приспособленцев,
Готовых службу услужить,
Была и школы директриса,
В какую мне пришлось ходить.

Настрой теперь вам мой понятен,
И ясны вам мои дела.
За стих, что был ей неприятен,
Педсостав травил меня,
Душил оценками безбожно
И жуткой ложью обливал.
Но я — строптивец волей Божьей,
Всё больше, больше сочинял!

И выступал на бис ребятам,
Сельчанам, даже и в клубу.
Я пел: «Не надо нам, не надо
Свиней вонючую гурьбу».

Народ крестил меня поэтом,
И люд вставал весь за меня.
И я на чувстве добром этом
В стихах воспитывал себя
И вывел три столпа поэта,
Каких держусь с тех самых лет:
Правда, ум и совесть света.
Другой основы нет.

Сии скрижали даром рока
Мне были вверены тогда.
На жизнь гонимого пророка
Мальчишку школа обрекла.

Давленье было то физичным,
И сердце начало хромать.
Но директриса самолично
Его спешила проверять.
Водила в кабинет медички,
Давленье мерила сама
И, переходя уже на личность,
Мне объявляла: «Симулянт.

Не может у подростка быть давленья,
Инфаркт не страшен и инсульт.
Себя жалеешь сильно —
Никчёмыша всегда спасут.

Хотя такого дурака,
Не знающего, как любить отчизну,
Спасать совсем нельзя:
Ты же мерзавец в виде чистом».

Так оказался я в больнице,
Полгода в школу не ходил.
Экзамен сдал сам на отлично
И в ВУЗ, конечно, поступил.

О мне ж велели всё забыть,
От групп моих всех отписаться.
Ребят могли они сломить,
Но дух того, кто не сломался,
В сердцах продолжил жить.

Свинарник возвели, конечно.
Воняло и воняет до сих пор.
А директриса та поспешно
Улетела за бугор.

Она в сети хвалилась чудно:
«Кейптаун, знаете, хорош!»
Вот так вот соскочила мудро,
Да за народный грош.

Я видел фото возле моря
И дифирамбы тем местам.
А здесь, на родине угрюмой,
Мегасвинарник встал.
Теперь детей три поколенья,
Что та научивала здесь,
Вдыхают шлейф её стремленья.
И негде на ней ставить крест.

Но одного мой ум постичь не в силах,
Я думаю который год:
Как можно не любить Россию
И ненавидеть свой народ?