Чувство вины

    
     На даче меня ждали. После того, как Лара, трагическим голосом сообщила мне об исчезновении Митиля, всеобщего нашего любимца, нашей синей птицы, стало ясно, что я виноват в его исчезновении. Раньше, я бы возмущался даже намёку на это предположение. Жизнь научила меня находить свою вину в любых предлагаемых обстоятельствах. Действительно, мы же в ответе за тех кого полюбили. Именно поэтому я ехал быстрее обычного и одновременно медленнее, чем мог бы. Торопился, понимая, что нужно успокоить, отправиться на поиски, найти и вернуть мир в дом. А тормозил, так как понимал, что найти попугая в двадцати километрах от Москвы, в густо-населённой местности, с рекой, лесом и колоссальным количеством заборов, представляется практически невозможным. Ну и само собой предстояло объясниться с сыном. Добиться понимания, что ничто ни вечно под Луной. И самое сложное, с Ларой. Совсем не для того, чтобы в какой-то момент, разделить свою безоговорочную вину - поровну, между всеми участниками, на троих, а для того, чтобы подготовить, умиротворить, найти выход.
     Короче, события предстояли пренеприятные и нежелательные. Поэтому спеша, притормаживал малёха…
Приехав, застал печальную картину. В доме, как-будто случилось непоправимое.  Не хватало только чёрных лент на фото синей птицы и задёрнутых накидками зеркал.
     Филипп, резко изменил поведение. Он не троллил, не шутил, несколько отстранённо рассказывал, что произошло. Глаза его при этом, с какой-то неопределённостью блуждали по окружающему нас пространству сада и террас у дома. Лара, на удивление, была мягка и казалась растерянной. Ясно было одно! Они ждали меня. Я был их последней надеждой. И пока меня не было, эта надежда казалась им вполне реалистичной. Моё появление стало расстраивать эту призрачную мечту и веру.
     Сакраментальное - смеркалось. Я включил на телефоне фонарик и принялся обследовать, выросшие и заслонившие своими кронами свет, каштаны. В надежде, что наш ручной попугай не улетел дальше этих великанов, а где-то затерялся в листве. Я освещал ветви, звал нашу синюю птицу: «Митиль! Митиша! А кукарача! А кукарача! Тара-тара-тара-рам!!!». Всё напрасно.
     Во-первых, повторюсь, смеркалось.
     А во-вторых, испуганный и потерявшийся попугай, в это время суток, всегда впадал в оцепенение и застывал недвижно на своей жёрдочке в клетке. Мои призывы были максимально бесполезны, так как из всей нашей семейки, больше всех он боялся именно меня.
     На третий год своей жизни в нашем доме он заболел. Начал себя ощипывать. Мы отправились вместе с ним в большое путешествие на автомобиле. На его долю выпали серьёзные испытания. Дорожная клетка оказалась в четыре раза меньше его стационарной, в пути трясло, всё вокруг звенело, проливалось и по сути дела, он неразлучно был с нами в тесном контакте. Впрочем, как раз это его вполне устраивало. Мы посетили Мамаев Курган в Волгограде, ночевали в калмыцкой пустыне, в юрте, под проливным дождём, который случается здесь в середине июля, не чаще, чем раз в сто лет. Затем Пятигорск. Мы вместе с отчаянным попугаем пьём противные минеральные воды. И они совсем не впечатляют разборчивую птицу. Потом перевал через Кавказский хребет, через славный город Майкоп. Сразу за столицей Адыгейской республики, асфальт закончился и мы продвигались в горах по суглинку и щебёнке. Ещё больше трясло и не только попугая, нас всех. Впрочем, в Калмыкии, мы плыли прямо по пескам и по навигатору, в самый разгул стихии. Попугаю досталось. Он был потрясён и поражён нашим легкомыслием. После горного серпантина, мы наконец-то добрались до места и очень недурственно расположились в апартаментах санатория «Актёр», в Сочи. И вот тут-то он заболел. Может потому, что неделю находился в большой и шумной компании, а тут с самого раннего утра, мы все уходили на завтрак, а затем зависали на море до самого позднего вечера, а то и ночи. Когда мы возвращались, Митиль уже зависал на своей жёрдочке до самого утра. Он заболел перед самым нашим отъездом. Всю обратную дорогу мы пичкали его какими-то лекарствами и успокоительными средствами, чтобы он прекратил свою нервозность и перестал себя выщипывать. Нам это удалось. Состояние птицы стабилизировалось и вернувшись в Москву, мы решили его излечить. Я вызвал на помощь к нему - заводчицу. Она утверждала, что помимо разведения и торговли экзотическими видами, является дипломированным ветеринаром, орнитологом. «Всего» за 8000; она согласилась диагностировать и диспансеризировать птичку. Она прибыла около пяти часов вечера. Смеркалось! Наш дом произвёл на визитёршу обратное желаемому впечатление. Лицо её стало надменным, приобрело измождённое профессорское выражение. Всем своим видом она демонстрировала нам своё оскорблённое человеческое достоинство. Ибо в доме, где в подъездах мрамор и имеется консьерж, не требуется заранее оговаривать оплату медицинских услуг. Она с видом явного превосходства отчитала нас за то, что мы пичкаем нашего питомца дорогим итальянским кормом, вместо того, чтобы покупать у неё, дешёвую, чудодейственную и крайне сбалансированную смесь. А если бы покупали, то тогда ничего бы и не произошло. Я снова почувствовал свою вину и ревностно кинулся ей помогать лечить нашего воспитанника. Эскулап велела мне держать птицу, а сама в это время будет брать у неё кровь для анализа. Это необходимо для определения типа заболевания. Мне надо было непросто держать попугая, а как бы распять его на столе, дабы она могла взять у него из крыльев кровь. Сначала Митиль сопротивлялся. Но, после нескольких неудачных попыток откачать у него хоть каплю крови, он затих. А тётенька стала резко собираться. Это напоминало бегство с поля боя. Я, Филипп, Лара и попугай были ошарашены и все в крови. Я, как палач, остальные, как соучастники пыток, а попугай, как замученный, взятый в плен узник-партизан, не выдавший военную тайну. Он падал с жёрдочки и всё показывало, что скорее всего он не выживет. Мы грели его. Всячески отхаживали и лелеяли. И он ожил. А тётка исчезла из нашей жизни навсегда. Вместе с кровью попугая и со своим чудодейственным кормом. Остался я. И я стал виновником, теперь и для попугая. В данном конкретном случае, совершенно справедливо.
     Чувство вины.
     Вероятнее всего оно жило со мной и во мне, всегда. С самого детства. С того момента, как на мою ногу упал раскалённый утюг, когда я прыгал на диване, на котором мама гладила. Я же прыгал. Не глядя на утюг. А на самом деле, нет более неустойчивой подставки для утюга, чем диван, на котором резвятся дети.
     Когда я, чуть позднее, нашёл в бельевом шкафу презерватив и решив, что это шарик, стал его отчаянно надувать. Плотный советский контрацептив не поддавался моему натиску. Добротно делали. Без дыр. Несчастные мои родители неожиданно для меня покраснели, как-будто это дули они. Или они по другому поводу так раскраснелись, выглядывая из под одеяла. Не знаю. Но, оба были - красные.
     В детстве я был нерасторопным ребёнком. Я не оправдывал ожидания своего отца, потому что отставал от других. Последним собирался, опаздывал, дольше других ел, проигрывал соревнования ещё на старте, потому что стартовал последним и тд, и тп. какой-то тормозной был. Вот однажды, у меня на колене выскочил чирий (фурункул) и папа, чтобы он быстрее рассосался, намазал его йодом и забинтовал. Стояла тридцатиградусная жара. Мы поехали в лес за грибами и мне было больно. Я жаловался. Но вероятно недостаточно убедительно. Боль сводила с ума. Но, отец велел мне терпеть и я терпел. А когда стало совсем невмоготу, повязку сняли. Под ней оказался ужасный ожог. Отец удивился, увидев прожжённую до кости ногу и не мог понять, почему я столько времени молчал?! Я почувствовал себя виноватым. Нужно уметь доносить до других свои требования. Сейчас когда я пишу этот текст у меня впечатление, что я закладываю своего отца. Чувство вины и теперь не покидает меня.
     Можете себе представить, что я испытал, когда улетел любимый попугай моего сына.
     Мне удалось всех успокоить и отложить поиски до утра. Филиппа поднять на рассвете на так-то просто, но не в этот раз. Спозаранку, на ощупь, он поплёлся в ванную. За ночь я изучил все мыслимые и немыслимые способы поимки беглеца, найдя информацию в инете, на страничке о пропавших птицах. Наконец мы отправились на поиски.
     Прихватив с собой клетку, табурет, тарелки и корм, мы во всеоружии выдвинулись в сторону леса. Я соврал, что слышал голос нашего попугая оттуда. Нам предстояло пройти по мосту через реку и там на горе, в перемешку с соснами, дубами и берёзами, я рассчитывал на удачу. На подходе к реке, Филипп резко остановился и мы замерли. Его указательный палец взмыл вверх, как дирижёрская палочка. «Митиль!» - закричал он заглушая своим голосом все звуки. Не сразу, но я тоже услышал позывные нашей птахи.
     Мы расположились на опушке, у подножия горки, заросшей смешанным лесом. Выставив по периметру, тарелки с кормом и водой, налив в блюдца воды и водрузив на табурет клетку с открытой дверцей, принялись звать нашего попугая. Он отчётливо отзывался на наши призывы откуда-то из самой чащи. Филя пару раз бегал туда, но не мог его разыскать. Буквально через полчаса после нашей дислокации на поляне, лес тревожно зашумел. Прошли волны порывистого ветра и на нас посыпались первые крупные капли начинающегося дождя. Попугай затих. Вскоре начался ливень. Ловить было нечего и некого. Убеждать сына в бессмысленности происходящего, не пришлось. Мы двинулись в обратный путь. Пришли грустные, уставшие и мокрые насквозь. Попугай остался в лесу. Ливень зарядил не на шутку. Мы решили ждать следующего утра.
     Я испытывал катастрофическое чувство вины. Кроме того, мне пришлось убеждать, потерявших веру, самых дорогих моему сердцу людей в том, что мы непременно, завтра, найдём нашу птицу. Сам я в успех не верил. Банально врал.
     Врать я выучился мастерски. Благодаря своему мощному чувству вины. Мне проще было с помощью лжи сделать людей счастливыми. Частенько я использовал собственные недостатки ради того, чтобы мои друзья улыбнулись. Ложь оказалась полезна и пришлась мне по вкусу.
     Не без труда, но мне удалось вдохнуть в моих уверенность в победе и отправиться в постель. Наутро Филипп встал раньше меня. Я предложил ему, пока готовится завтрак, прогуляться по округе и услышать нашего попугая. Примерно через два часа, Филипп вернулся совершенно несчастным. Лес и округа молчали. Мы скорбно позавтракали. Всё обречённо молчали. Филипп улёгся на диван. Всё! Конец!
     И тут меня прорвало. Я кричал, ругался и возмущался его бездействием. Эта тактика подействовала. Опустив покорно голову, он вышел за территорию нашего участка. Мне предстоял серьёзный разговор с женой. Я мялся. Ждал обвинений. Она молчала. И это было страшное молчание, но я был благодарен ей.
     Прошло полчаса. Солнце стояло в зените. Я страдал на террасе с сигаретой в зубах. Сидел и курил, наверное уже десятую по счёту. Параллельно ведя переговоры с владельцами пернатых, которые давали мне квалифицированные и не очень, советы. Из-за дома вынырнул Филиппок. «Папа! Он там! Скорей!». В ту же секунду мы подхватили наше снаряжение и рванули за попугаем. Мы обошли реку с другой стороны и опять оказались на другом её берегу, несколько выше по течению. Из берёзовой рощи расположенной здесь раздавался явственный крик нашего птенчика. Он методично извещал нас о своём присутствии. Мы сошли с трассы, на заросшую с двух сторон крапивой дорожку. Крапива уродилась здесь знатная, в два человеческих роста. Мы медленно продвигались по тропинке и вдруг вопль нашей птицы раздался совсем рядом. Филипп, недолго думая, бросил на дорожку всю свою поклажу и прежде, чем я успел что-либо возразить, побежал от меня, прямо сквозь трёхметровые заросли крапивы, на голос попугая. Ещё через минуту я услышал его радостный вопль. Теперь они с попугаем слились в одно целое. Оба орали от счастья! Филип нёс своего любимца на вытянутых вперёд руках и неожиданно споткнувшись, вместе с попугаем, рухнул в крапиву. Птицу он не выпустил. Она и сама не хотела выпускаться. Две ночи на свежем воздухе пошли ей на пользу. Она наконец поняла, как прекрасен её клетчатый дом. Мы посадили горланящую птаху в клетку и я увидел лицо и руки торжествующего парня. Они жестоко пострадали от крапивы. Он весь, с ног до головы, был покрыт волдырями и какими-то красными пятнами. Мы возвращались домой триумфаторами, к тому же совершенно счастливыми. Свершилось! Произошло чудо! Случилось невероятное! Мы отыскали иголку в стоге сена. Многие владельцы улетевших птиц, даже находя своих воспитанников, не могли их подманить обратно. Ни в руки, ни в клетку. Они не знали, как их достать. А птицы не спешили к ним спускаться с верхушек деревьев. А наш метнулся к Фильке, как только его увидел! Он спустился к нему в руки с самой верхушки берёзы.
     Я уже не чувствовал себя виновным во всём произошедшем. Мы все были чрезвычайно счастливы.