ДекамеронЪ. День второй. Новелла первая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

               
Ты сам — владыка над своей судьбой,
И выбор твой — источник всех скорбей,               
Не обвиняй ни звёзд, ни рок, ни тьму:
Ты знал, что делал, и пошёл во тьму.
Песнь I, строки 118–121, Ад, Божественная комедия, Данте Алигьери

Посвящение и разъяснение автора:

 Уважаемый читатель!
Воспринимай этот труд как диалог с гением. Начальные и последующие главы – мое погружение в стилистику Боккаччо, дабы достойно представить его грандиозное творение. Все сто новелл — это сам «Декамерон». Моя же роль – лишь в том, чтобы звучание этих вечных историй, как и само название «ДекамеронЪ», было услышано в новой канве лирического стиха.

(Продолжение)

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Краткое содержание новеллы:

Мартеллино, притворившись калекой, делает вид, что излечен мощами святого Арриго; когда его обман обнаружен, он подвергается побоям, заключению и опасности быть повешенным, но в конце спасается.

Примечания:

*Арриго, Энрике Больцано, Генрих Бозен (1250–1315)  — блаженный католической церкви, не канонизированный в святые. После его смерти в Тревизо (где он умер и был захоронен) потекли ежегодно тысячи паломников; было записано 276 чудес, произошедших при его заступничестве. Пользовался большой популярностью у бедных людей, но католической церковью признан блаженным только в 1750 году.
*Эти имена: «некто по имени Мартеллино и некто по имени Стекки, самые забавные шуты, каких только могла создать природа» (фраза взята из новеллы Франко Саккетти) в итальянской средневековой литературе.
*Кривец' — от слова «кривой» — человек с физическим изъяном.
*Глумец'  — устаревшее, означает шута, скомороха.
*Синьория — орган городского самоуправления в итальянских коммунах XIII–XIV веков.
*Сандро Аголанти — знаменитое семейство Аголанти из Флоренции поддерживало партию гиббелинов и после прихода к власти гвельфов бежало из Флоренции в 1268 г.
*Синьор' (итал. signore, от лат. senior — «старший») — единоличный правитель города государства (синьории) в Северной и Средней Италии  (XIII–XVI вв.).
*Подеста' (итал. podest;, от лат. potestas — «власть») — глава администрации (подестата) в средневековых итальянских городах государствах (XII–XVI века). Если раньше подеста совмещал функции судьи, администратора и военачальника, то при синьории его роль часто сводится преимущественно к судебным функциям; перестаёт быть независимой фигурой и становится чиновником на службе у синьора.


Окончен первый день, начало уж второго,
И Филомена в нём командует теперь.
Приказы отдаёт по делу и не строго,
Преследуя одну для всех благую цель.
Разлило солнце-свет лучи свои повсюду,
И жаворонки в такт рапсодии поют.
Под трели ранних птиц очнулись и подруги,
Встречают утро-рай и радостно встают.

Как встали, пошли в сад, и по траве росистой
Заботливо шагали, ступая на носки.
Ломали стебельки, и из цветов ворсистых
Сплетали перекрёстком красивые венки.
Ходили далеко, бродя туда – обратно,
И, как в прошедший день, так сделали теперь.
Усердно закусив, пока было прохладно,
Плясали от души, затем легли в постель.

Прилично отдохнув, в девятом часе встали,
Пришли на тот лужок, где пробыли вчера.
И королеву там приветственно встречали,
Расселись вкруг неё, на новые места.
Она во всей красе – прелестна, как Мадонна,
С венком на голове из лавровой ветви.
Изящна, аки лань, божественна и, словно,
Сошла она с небес – природе вопреки.

В раздумье, постояв, окинула всех взором,
И Неифиле та велела начинать,
Рассказывать свою историю с узором,
Вплетённым в тот сюжет, что следует узнать. 
Без оговорок та к новелле приступила,
Позволив, наперёд, вступление себе:
— Случалось, дамы, что, судьба иных простила,
Не дав им за грехи болтаться на столбе. 

Вот почему, начав новеллой те рассказы,
Которые затронут обыденный вопрос:
Доколе мы чужим ошибкам будем рады?
Хотела бы сказать об этом пару слов.
История моя о том, как приключилась
С одним из наших граждан нежданная беда:
От смерти в шаге был, за то, что обличили
В обмане все его, но выручка пришла.

В Тревизо как-то жил бедняк один Арриго,*
Он тяжести носил по найму богачам.
И не был никому ни братом, и ни другом,
И в церкви возносил молитвы по часам.
Случилось, умер тот, и в час его кончины,
Как утверждают все, без действа звонаря,
Взялись колокола трезвонить всей общине
Печальный перебор, по мёртвому скорбя.

Все стали говорить о честии святоши,
Сбежался к дому люд, где прах его лежал.
И понесли его, точно святые мощи,
В главенствующий храм, и чествовали там.
И стали приводить туда косых и блеклых,
Увечных и хромых, и даже дураков.
Коснувшись тех мощей, они должны окрепнуть,
Избавиться от мук, прыщей и синяков.

И так случилось, что во время суматохи,
Известных трое граждан в Тревизо прибыло'.
Шутили при дворах синьоров скоморохи,
За вид потешный Стекки прозвали одного;*
Второго Мартеллино, а третьего Маркезе –
Гримасы строить те и дразнить всех могли.
Дотоле никогда не знавшие Тревизо,
Той суматохе всей весьма удивлены.

Причину той, узнав, те сами пожелали
Пойти и посмотреть на чудо из чудес.
Но, как пройти к мощам, насмешники не знали,
Ведь двор был ограждён дружиной всё окрест.
А площадь во дворе набита вся народом,
И никому на шаг протиснуться нельзя.
Но Мартеллино знал немало тех приёмов,
Какие всем троим дадут пройти туда.

— И как же мы пройдём? — спросил его Маркезе.
— Я расскажу тебе, а будет это так:
Прикинусь я кривым, хромым калекой мерзким,
А ты меня со Стекки снесёте на руках.
Как будто я идти сам по себе не в силах,
Уж больно закрутил суставы мой недуг.
Дружине напоёшь, — раз мощи те всесильны,
Возможно, исцелят, и ноги те пойдут.

Не будет никого, кто, посмотрев калеку,
Не уступил бы места, позволив нам пройти.
Маркезе в знак кивнул, одобрил план и Стеки,
Не мешкая, тотчас решили те идти.
И за угол зайдя, скривился Мартеллино:
Он кисти, пальцы рук, и ноги так заплёл,
К тому же рот, глаза, лицо скривил невинно,
Что за страшилище вполне бы он сошёл.

Взяв под руки его, друзья засеменили,
Заранее приняв благочестивый вид.
Гримасы укротив, на кроткие сменили,
Держали к церкви путь, как «святость», де, велит.
И уступал шутам дорогу каждый местный.
Давал пройти легко, мотая головой.
— «Посторонись уже!» — кричали повсеместно,
— «Дорогу дайте им, вы видите – кривой!»"

И оказались так потешники у места,
Где тело то Ариго лежало в неглиже.
И несколько дворян, стоявших тут уместно,
Схватили Мартеллино, дрожавшего уже.
И возложив кривца' на тело то святое,*
Хотели посмотреть, как примет благодать
От святости мощей, нутро его кривое
И явится ль ему былая его стать.

В то время на него внимательно смотрели:
Что станется с кривцом? Поможет ли ему?
Глаза у всей толпы изменчиво горели:
Воздастся ли ему, иль будет по суду?
Он видел жар людей и деланно помялся,
Пошевелил одним, потом другим перстом.
Ногой, рукой мотал и медленно поднялся,
И выпрямился в рост, и встал к ним молодцом.

Увидев это чудо, простой народ взорвался,
И во хвалу святого спонтанно завопил,
Случись, ужасный гром, коль в небе бы раздался,
Не слышал бы его никто из тех, кто был.
Случайно там стоял приезжий флорентинец.
Который хорошо того кривляку знал.
Он сразу не признал в уроде Мартеллино,
Увидев же теперь, он вдруг захохотал.

— Убей же его бог! И кто бы мог поверить,
Узрев, каким пришёл и стал каков теперь?
Что, в самом деле, он, себя мог изувечить,
Он вовсе не калека? — сказал, — Уж мне поверь!
Услышали его обычные тревизцы,
И тотчас же спросили:  — Как так? Он не кривец?
На это отвечал весёлый флорентинец:
— Да нет же, говорю, он фокусам творец.

Всегда он был таким, какие и мы с вами,
Здоровым и прямым – прямее не бывать.
И как успели вы в том убедиться сами,
Какой захочет вид, тот может он принять.
Услышав те слова, те большего не ждали,
И бросились вперёд, и принялись кричать:
— Схватите же его, смеётся он над нами,
Держите богохульца! Не дайте убежать!

Так говоря, они, стащили его с места,
Дотоле им святого, где, молча, он стоял.
И за волосы взяв, сорвав с него одежду,
Нещадно колотили – тот жалобно стонал.
И не было того, кто б вдарить не решился,
Желание толпы – для каждого закон.
И каждый из мужчин по разу приложился,
Иначе для людей изгоем был бы он.

Кричал тот от ударов, пытаясь отбиваться,
Защита тщетна та – народ негодовал.
И некуда шуту от гнева их деваться,
И каждый подходил и, молча, добавлял.
А Стекки и Маркезе, те за себя боялись,
И не решались вдруг они помочь ему.
Наоборот, как все, за местных упирались,
Орали громко: — Бей! Ату его, ату!

И понимали оба, пока не стало поздно,
Спасать его пора от этих дикарей.
Уж двигала толпа, меж тем, стеною грозно,
Готова умертвить злодея поскорей.
Маркезе, наконец, прибегнул сам к уловке:
Он подошёл в слезах ко стражнику, моля:
— Мошенника лови! Кошель с деньгами ловко
Он срезал час назад в таверне у меня.

Услышав тот сигнал, четыре капитана
Пустились выручать воришку из толпы.
И вырвали его из гневного капкана,
Скрутили по рукам и в ратушу свели.
За ними шла толпа осмеянных тревизцев,
Узнав, что схвачен вор, сказали: и у них
Он срезал кошельки и есть, де, очевидцы,
Готовы предъявить, немедленно те их.

И выслушав всех их, отвёл судья подесты
Немедленно шута в сторонку на допрос.
И Мартеллино лгал, шутил, не чтя ареста,
И шуткой отвечал на заданный вопрос.
Рассерженный судья морали был суровой,
Велел глумца' схватить и к дыбе привязать,*
И дать ударов столь, чтоб снять лгуна с упора,
Заставить говорить и промахи признать.

Признает он вину, потом его повесят,
Во имя торжества закона над худым.
За кражи и обман с него он строго спросит,
Пускай его народ довольствуется им.
Как сняли вора с дыбы, его опять спросили,
Что правда ли всё то, что люди говорят?
И, видя, – за отказ его бы не простили,
Переменил он тон и коротко сказал:

— Мой господин, готов открыть святую правду,
Но пусть покажет тот, кто в краже пострадал,
Когда и где его сумы я срезал лямку,
А я вам расскажу, с чего он это взял.
Судья согласье дал, позвал и потерпевших,
Из них, один сказал, неделю, мол, назад
Отрезал у него кошель тот вор потешный,
Другой назвал шесть дней, иные – наугад.

Услышав те слова, взорвался Мартеллино:
— Мой господин, теперь позвольте мне сказать?
И на кивок судьи продолжил терпеливо: —
Они все нагло лгут, готов я доказать!
Отсохнет пусть язык, коль я солгу, синьор, вам,
Но в городе у вас я не был, по сей день.
Сим днём стоит печать в синьории же вашей*
И запись в книге есть - по-вашему - табель'.

А Стекки и Маркези услышали о дыбе
И сильно испугались за друга своего.
Представили себе, как палкой больно били,
Привязанного цепью, измятого его.
— Плохое дело мы, похоже, учинили, —
Вели промеж себя негромкий разговор,
— Со сковородки мы с тобой его стащили,
А бросили в огонь судьбе наперекор.

Хозяина найдя, ему всё объяснили.
Тот, рассмеялся, вдруг и к другу их повёл.
В Тревизо Сандро жил, его помочь просили,*
В деталях рассказав, куда их блуд завёл.
Нахохотавшись, тот отправился к синьору*
И попросил его за грешным тем послать.
Наёмники главы свернуть готовы гору,
Не то, что одного с под стражи выручать.

Когда за ним пришли, он был в одной сорочке,
Испуганно, в углу стоял перед судьёй.
Его он умолял о маленькой отсрочке,
Поскольку подеста' грозил ему петлёй.*
Судья хотел его повесить непременно,
И флорентинца он не думал отпускать,
Но под нажимом тех наёмников приметных,
Он арестанта тем был вынужден отдать. 

Представ перед синьором, тот рассказал подробно
О всех перипетиях, что с ним произошли,
И попросил о том – так всем будет удобно,
Чтоб отпустил его, пока те не нашли.
И только дома он – Флоренция родная,
Залечит его раны, избавит от петли.
Там счастлив будет он, свой «подвиг» вспоминая,
Зальёт его вином в безоблачные дни.

Синьор смеялся всласть над этим злоключением,
И слёзы утирал, и хлопал шутникам.
Потом и волю дал своим нравоученьям:
— Вам лихо повезло! Могли висеть за срам!
И в платья их, одев, снабдив охраной верной,
Отправил тех домой к великой их мечте.
Вернулись восвояси, уйдя от плахи скверной,
И долго было им ещё ни по себе.

(Продолжение следует)