В плену вечной мерзлоты

Город гудел, как обычно встревожен,
Сонный покой стекал по стеклу.
Ночь обещала быть тёплой, быть может,
Но море хранило иную иглу.

Первым лёг иней на чёрный асфальт,
Пар застывал, не в силах подняться.
Вдруг — тишина. Замолкли сопрано и альт.
Время, казалось, просто решило сломаться.

Шла она с моря. Беззвучно. Упрямо.
Застыла птица в полёте, у окна.
Женщина выронила сумку у храма —
В изо льда статую превращена.

И город взорвался. Не криком, а бегом,
Слепым, обезумевшим стадом людей.
В подъезды, в метро, за надёжным набегом
Стен, что спасут от могильных степей.

Мы в банке укрылись. Средь мрамора, стали,
Где деньги хранили свой вечный покой.
Мы щели и двери тряпьём затыкали,
Ведя с тишиной, увы, проигрышный бой.

Внутри банка гробовая тишина,
Нарушаемая звуками дыхания.
Мысли путались, надежда не видна,
Внутри лишь страх и полное отчаяние.

Дни превратились в подсчёты калорий,
В шёпот, в дыханье, в молчанье часов.
Мир за окном — как в кошмарной истории:
Галерея из мёртвых, застывших миров.

Но голод страшнее. Он жалит под рёбра,
Он шепчет о боли, что длится часами.
И смерть от мороза — не ужас, а доблесть,
Легче агонии с пустыми глазами.

Последний взгляд. Не упрёк, не прощанье —
Молчаливое, с болью, согласье двоих.
Открыли мы дверь, принимая сиянье
Белой, безжалостной смерти зимы.

И шаг за порог. Ни борьбы, ни агонии,
Лишь воздух, что стал как хрустальная плоть.
В мгновенье застыли их скорбные тени,
Решив свою участь, без сил побороть.

Теперь в этом городе, скованном стужей,
Где время застыло над мёртвой рекой,
Стоят словно музейные экспонаты,
Статуи с завтывшей на лицах тоской.

Их глаза смотрят в никуда, в пустоту, 
Их руки протянуты в вечном призыве. 
В этом музее всё в белоснежном снегу.
Время застыло, как фото, как в объективе.

И ветер поёт им реквием вечный,
Храня их последнее «прости».
Здесь холод — единственный их бесконечный
И молчаливый страж на пути.
 
Никто не решится в этот город войти, 
Где ветер имена шепчет погибших. 
И лишь помнят тени звёздной холодной ночи,
Души тепло людей, когда-то живших.