Фантасмагории Одинокого Мечтателя

Мир утопает в безмолвном затишье,
Тучи сгустились над бренной землёй,
Они возвратились с дождливой весной,
Их мрак укрывает замёрзшие крыши.

Тоска одичалых, заброшенных улиц,
В них жизнь протекает своим чередом…
И гул проводов, словно тихий псалом,
Погружает в молитвы воскресшие лужи.

Чу! Изящной походкой фланирует ветер,
Он снимает с меня людские проклятья,
Сжимая нутро в холодных объятиях.
Исцели мою боль в этот пасмурный вечер,

Унеси меня в высь в первозданном сосуде…
Но тайно страшусь:
Солнце взойдёт — умолкнет псалом,
И лужи иссохнут с денницы лучом.
Из тёмных убежищ явятся люди.

Только сняты во мне мизантропии сети,
Лишь свет и метания недруги мне,
Ибо то, что заметно во тьме,
Не видно при солнечном свете…

Капли дождя, стуча по карнизу парадной,
Разгонят тревоги ничтожные думы,
Сердца пробудят затихшие струны,
Вернут меня в явь своей песней внезапной.

И снова воскреснут в безумном сознании
Образы, милые сердцу больному.
В бездну вгоняя тоску по былому,
Луна поцелует лучом сострадания.

Но, Боже, той бездной измотан,
Но, Боже, с той „явью“ ослаб…
Боже…

Слишком тяжки оковы ошибки,
Не вернуть в эту явь правдивую форму:
С детских затей за фасадом улыбки
Я прятал руины сгоревшего дома,

Но никто не стоял у дотлевшей двери,
Тоска разразилась смертельным удушьем.
Чем больше живое гибнет внутри,
Тем больше живое находишь снаружи...

Но нет больше сил питаться вуалью,
Бредни слились с истерзанным телом,
Пленяя мой разум бездушным советом:
«Сокрой свою боль за отравленной явью».

Прошу, умертви мою плоть ядовитой листвой…
Душа слишком долго в мучениях томилась,
И клетка её давно истощилась.
Сотри мою тень забвенья дождём.

Станцуй со мной вальс на прощание, лира,
Пока я не в власти вечного сна,
Пока меня в плен не вобрала та мгла,
Что с рожденья в улыбке таилась.