В таверне старой верят в чудеса

В таверне старой верят в чудеса,
И лампа копоть гладит у окна,
А ты, моряк, седой, как паруса,
Пьёшь тёплый ром и пьёшь до дна.

Он видел юг, где плавится закат,
И север, где молчит тяжёлый лёд,
Где в чёрный шторм срывается канат,
И ночь, как зверь, бросается на борт.

Он знал не карту — жадную ладонь,
Не звон монет — а ветра хриплый свист,
И часто всех дороже был огонь
В чужом окне, чем золотой батист.

Он плыл туда, где в полночь Тихий спал,
Где Южный Крест качался в вышине,
Где шторм, как зверь, на мачты нападал,
И пена пела что-то о луне.

Он говорил: «Я видел столько стран,
Что глобус стал мне тесен, как кольцо.
Но всюду, где вставал седой туман,
Я в мире узнавал одно лицо.

Оно глядело с неба и воды,
С лица друзей, пропавших за кормой,
Из каждой, самой крохотной звезды,
И звало дальше — к правде неземной.

Он плыл по всем морям и всем ветрам,
Он спорил с небом, якорем и тьмой,
Но понял: мир не поделить по швам
На «всё моё» и «это не со мной».

Океан велик, но человек — не мал,
Пока в груди его прибой живёт,
Он много брал — но больше отдавал,
Когда делил последний с другом плот.

Теперь рука дрожит, как старый флаг,
И соль годов легла на бороду мою,
Но я скажу: не золото — маяк
Хранит в пути заблудшую ладью.

Любовь была — как гавань в час дождя,
Короткий свет на краешке земли,
Она ушла, как тихая ладья,
Когда туманы к берегу пришли ».

И всё же он не проклинает путь,
Ни бурю, ни разлуку, ни года:
Кто хитро хочет вечность обмануть,
Тот остаётся пленником всегда.

Так слушай: море учит не грести,
А отпускать, когда пришёл предел,
И если сердце свет сумело пронести
То, значит, жил. И значит, не истлел.

И в этот миг смолкал весёлый зал,
Лишь свечи гнули тонкий жёлтый свет.
А волк морской улыбкою сиял,
Как будто знал у вечности ответ.

В таверне старой верят в чудеса,
И верно: жизнь чудесно сотканА
Пока сквозь ночь глядят его глаза,
За ним шумят  моря и времена.