Ветер, искристый морозом, солёный...

                *        *        * 

Ветер, искристый морозом, солёный
На валунах исполинского роста
Выдул глазурью похож на огромный
Сахарный твёрдый пирог. И коростой
Серого льда облепил ветер камни…
Берег пустынен. Лишь волны звучали
Ритмом прибоя, набатом столетий,
Ритмом печальным забытым и давним…
Море дышало февральской вечерью,
Древней тоскою пасхальных поверий
Камни молчали. И волны молчали
Тысячелетней замёрзшей нечаянной
Полупрозрачной, отчаянно душной
Скорбью, а может быть лишь равнодушием…

Берег безгласный смотрел безучастно,
Как языками прибой заунывный
Камни лизал, и просоленный иней
Сетям рыбацким мешал просушиться.
Ветер искристый морозом солёным
Сети полощет… Мне всё это снится?
Снится?.. Ах, снится!.. Ты – память-злодейка
Прокравшись в извилины разума змейкой
Хочешь напомнить мне берег и камни…
Боли мерцающей криком недавним,
Боли забытой, что тихо струится
Кровью убитой замученной птицы…

                *        *        *

Ветер искристый морозом солёным
Сетям рыбацким мешал просушиться.
Небо на море смотрело влюблённо,
В радужной нефти, не видя границы.
Глазом павлиньим, крылом махаона
То набегало на берег пустынный,
То отступало, дробясь утомлённо
Нефти сиянье над чёрной пучиной.

Берегом, берегом, берегом
По скользким обледеневшим валунам
Птицы со склеенными нефтью перьями
Нелепо карабкались к небесам.
Беспомощно ноги скользили по гальке,
Уродливы, медленны птичьи шаги,
И нефть растекалась кругами сальными,
И волны морские им были враги.
Предательство моря неведомо птицам.
Во вновь набегавшую с нефтью волну
Пытались они окунуться, омыться,
Взлететь в неоглядную синь-вышину…
Предательство моря…Солёные сети
На злом и холодном февральском ветру
Плескались. И птиц вдруг солдаты заметили –
Как дети, придумав плохую игру.
Беспомощность вызовет только брезгливость.
Уродливы птицы на скользких камнях.
Кричат они жалобно, громко, стыдливо,
За свой обижаясь нечаянный страх.
Вразвалку, крылами себе помогая,
Всё падали птицы, карабкались вновь…
Им в небо бы! В небо, но метко стреляли
Солдаты, из нефти извлёкшие кровь.

Крылья, раскинув, карабкались птицы,
Клювы разинув, моля о спасенье.
Глупо стыдливо слезами давиться,
Им приходилось в предсмертном волненьи.
Выстрелы щёлкали дробно и сухо.
Как позабыть об этой картине?
Алая кровь и белое брюхо.
Чёрные лапы, вроде утиных.
Жёлтые стайки птичьего пуха,
Нежные, словно цветы гиацинта
Ветер вздымал, и вторили глухо
Волны прибоем, как рёв мотоцикла.
Смехом кривились солдатские лица.
Слеплены нефтью птичьи крылья!
В февральской вечери испуганно птицы
В алой крови свои ноги мыли.
Их убивать солдатам приятно.
Берег безгласный смотрел безучастно,
Как возвращались, гремя автоматом,
Люди-пираты со славной охоты
Быстрой, богатой, драчливой… Птицы…
Глаз человеческий отдых находит
В том, что летало в небе когда-то,
Брошено под ноги грудою перьев –
Жалко, противно… Смеются солдаты.
Берег усеян трупами. Вечер.
Быстро растаял в февральском морозе
День. И паскудливо жалится ветер,
Перья неся, и, забыв об угрозе,
В спины солдатам птичьи перья
Ветер бросает. Скалятся скалы.
Люди как люди. Звери, как звери.
Что вам ещё в этот день не хватало?
Соли? Глазури? Белой коростой
На валунах исполинского роста
Ветер чертоги возвёл молчаливо.
Спите, солдаты и смейтесь счастливо.
День удался погожий на славу.