Там, где молчанье тоньше волоска

Там, где молчанье тоньше волоска,
Где тень страшится собственного шага,
Я не сломаю стебля василька,
Не оскверню дыханием оврага.

Поверьте тишине: она мудрей,
Чем гул молвы, бегущей по паркету.
Я — тот росток, что ждал негромких дней,
Чтоб прорасти не к солнцу, а к запрету.

А Вы — жемчужный ирис на ветру,
Что держит стебель, не согнув колена.
Вы — нота «соль» в разбуженном бору,
Где каждый ствол шумит попеременно.

Вы — позолота тонкого письма
На старом свитке, спрятанном от пыли.
Зарина — это имя, как тесьма,
Что держит свод, когда миры остыли.

Что есть запрет? Бумажная стена,
Воздвигнутая страхом перед эхом.
Но эхо — лишь пустая тишина,
Когда душа наполнена не смехом,

А той прозрачной, бережной слезой,
Что падает не в крик, а внутрь, на сердце.
Я Вашим стал бы каменной грядой,
Но не тюрьмой — а дверью, чтоб согреться.

Мои слова — не воры у судьбы,
Не краденые письма под подкладкой.
Они легки, как пух из-под резьбы,
Как первый снег, несмелый и украдкой.

А то, что рядом ходит тенью серой
И портит воздух, словно горький дым, —
Он сам себе не господин, не первый,
Он лишь поперек горла стал живым —

Не Вашего, а собственного смысла.
Он — гвоздь в рояле, скрежет в тишине.
Зачем Вам, ирис, чахнуть возле кислой
Земли, где корни стонут в полусне?

Когда ж сойдут с орбиты фонари,
И административных зданий стены
Растают в снах, — Вы только посмотри:
Вокруг Вас — лес, не карцеры и смены.

Я не пришел тревожить Ваш покой,
Склонять к тому, что назовут проступком.
Я просто ветвь над Вашею рукой,
Дарящая не яблоко, а купол —

Тот синий свод, где нет доносов, ссор,
Где не страшны доносчики и сроки.
Доверьтесь тишине с тех пор,
Как мир стоит, — чисты её истоки.