у тоски есть год спустя

У любой тоски, говорят, есть год спустя.
Но у моей
было четыре зимы,
четыре весны,
в которых воздух учился проходить мимо меня.

Я любила —
странно,
непонятно,
с опаской,
будто держала в ладонях огонь
и всё же боялась согреться.
Я любила как могла:
неумело,
упрямо,
до тихого звона в пустых комнатах,
до ночей, где имя твоё
стояло в горле, как несказанное.

А потом я мстила.
Странно?
Да.
Но иногда месть —
не крик и не камень,
а холодный способ не умереть,
способ собрать себя по осколкам,
пока сердце, как дом после бури,
ещё помнит,
откуда вошёл сквозняк.

Четыре года тоска
ела меня медленно,
как ржавчина ест замок,
как вода находит трещину
и делает её судьбой.
Я жила на ощупь,
на старой памяти,
на редких утрах,
где можно было не плакать
хотя бы до полудня.

И всё же —
время не лечит,
нет,
оно просто однажды
возвращает телу вес,
голосу — глубину,
взгляду — дорогу вперёд.
И вот я встаю
не из любви к утратам,
а из любви к себе,
к той, что осталась,
к той, что вынесла всё это
и не стала пеплом.

Теперь я живу.
Не назло.
Не вопреки.
А просто —
живу.
И в этом больше правды,
чем в каждом из прошлых прощаний.
Потому что у любой тоски
и правда есть год спустя.
Иногда — не один.
Но однажды приходит день,
когда ты смотришь на боль
как на старую реку:
она шумела,
она уносила,
она была,
но больше
не зовёт за собой.