***

В школьных холодных и серых стенах,
где детские судьбы дрожат на ветрах,
стоит он — усталый, без громких речей,
с огнём, что не виден для лишних очей.

И класс — как бурлящий, несломленный рой,
где каждый сражается сам с собой,
где смех — это щит, а молчание — страх,
и правду не носят на детских губах.

— Садитесь, — он скажет, не повышая тон,
и будто бы мир возвращается в сон,
но сон этот хрупок, как тонкий хрусталь,
в нём спрятана боль и упрямая даль.

— Я не понимаю… — и голос сорвётся,
и в этом признании сердце бьётся,
как будто бы трещина в юной душе
уже обозначилась где-то уже.

— Не понял — не значит, что ты обречён,
ты просто ещё не в себя посвящён,
ещё не добрался до тихой реки,
где смысл проступает из детской тоски.

За окнами — ветер и сумрачный свет,
как будто на мир здесь ответа и нет,
а в классе — столкнулись две правды всерьёз:
где детское «против» и взрослый вопрос.

— Зачем это всё? — прозвучит в пустоту,
как камень, сорвавшийся вниз в темноту,
и тишина станет тяжелее свинца,
как будто у слов не бывает конца.

— Чтоб ты не сломался в себе навсегда,
чтоб имя твоё не смыла вода,
чтоб в самый твой тёмный и будущий час
ты помнил, что кто-то держал тебя в нас.

И он замолкает — и боль не видна,
но в этом молчании — целая тьма,
где держится школа, как тонкая нить,
что учит не только писать, но и жить.

И в этом разломе простых перемен
рождается что-то сильней перемен —
не знание даже, не строгий закон,
а тихое: «ты здесь не сломан. живёшь».