Если бы я знала 1

           Документально – художественная повесть.
               
                Глава 1
           Из Назарета, что может быть доброго?
               
         Замарайка…Затерянный на неоглядных просторах островок земли русской. По крупицам просеяли её за века натруженные ладони, разглаживая язвины да оспины от копыт рысаков татарских, польских, наполеоновских, от кованого немецкого сапога, да русских лапоточков, несущих брата на брата, сына на отца. То ли вольная ты, толь острожница? Снова дремлешь сторожко: не взвизгнет ли тормозами огнеглазый «воронок», не застонет ли, прощаясь калитка? Утром солнышко иссушит росу тревогу. Вольготней вздохнёшь. Вспомнишь русское «Авось», улыбка мотыльком трепыхнётся и пугливо упорхнёт, а очи долу. Упаси, Бог, коль из взора высосет какой супостат тайну-думку! Замараешься - не отбелишься! Долгонько державной брести на Голгофу, отмывать  кровью невинной землю заповедную, от погани.
        А весна-то тешится! С пасхальным солнышком милуется! Воскресла, восстала от зимних оков! Примеряет платки разноцветные. То изумрудной муравой вытканные, то одуванчиками-звёздами вышитые, то ажурной черёмухой сплетённые. Откурлыкали, уплыли журавушки. Ударяют смычки лягушиные… «Теплынь-теплынь-теплынь», - зальётся соловей, призадумается: «Не рано ли песню высвистывать?» У обочин берёзки припудрились. Косы – струями до сырой земли, вздрогнут под стаей грачиною и опять стоят не колышутся.
         Бредёт Санька. Не прыгает. Выбирает, где потвёрже хлябь дорожная. Нет-нет, да промурлычет тихонько: «Замарайка, Замарайка мне обутки не марай-ка». И опять притихнет – устала всю ночь ликовать, выдыхать во всю силу лёгких: «Христос воскресе!» Отстала от баушки. А та, хоть нитку в иголку не втянет – выплакались, высмотрелись глазоньки за долгие годы, а шагает торопко. Найдёт бревёшко на обочине, присядет – и то ради Саньки.            
      Притомилась внучка. Хоть мала, а вон кака терпелива. Туда три версты, обратно три, да в церкви протолклась – не присела. Вот уж и не "Азъ" она, - "Боги" – спешит расти.… Ох, потянется ли? Оправдает ли имя своё? Вона как под корень правду рубят нехристи!
      Рядом не по-детски грузно плюхнулась Санька.
- Чё шалюшку-то скинула? Надует головёнку. Аль пристала, упарилась?
- Не-а, я большая. Тятенька сказывал, раз своим ходом дошла, через врата отвёрстые на небо глядеть – уж не бука я, а "Боги". Спознавать тайну небес возьмусь и в "Веди" обращусь.
       Санька прижалась к баушке, ластится:
- Бабонька, когда научишь читать? Книжку-крошку подарила, благословила, а картинок нет, что за буковками спрятано, не ведомо.
       Баушка прижала к себе девочку:
- Так уж неведомо, рановстайка моя ласковая? Со мной молитовки читаешь утром, вечером по памяти? Вот в буковках и стелятся словечки наши. Ты слова на буковки дели, запоминай и пиши на песочке палочкой, как Господь наши грехи писал и стирал ладонью, ровно омывал землю-матушку от них. Как знакомые слова одолеешь, незнакомые сами откроются. Да ты, никак, спишь, сердешная?
       Нюрашка одёрнула на ней пальтишко, сшитое из отцовской шинели. Оправила полушалок на лоснившейся копне тяжёлых кос и притихла, охраняя сон пятилетнего ребёнка. Перед ней привольно разбежались берёзки с липами, опушённые нежной зеленью. Дальше отливало серебром полотно озерка, посередине его опоясал орарь солнечной дорожки. Там вился дымок, и хозяйничали пацанята. Вылавливали корзинами линьков, плотву и окуней.
      Закрыт доступ Светлому Празднику в сердца их, а душа тешится, когда яйца крашеные, не освящённые с горки катают, и парит на праздничном столе духмяная ушица. Вот он плод запретный - уста услаждает, а душу на измор берёт.
Санька трепыхнулась, устраиваясь удобнее. Баушка склонила безвольную головку на колени: «Поспи чуток, ведушка моя ненаглядная! Ишь чё удумала: Боги да  Веди. Налету всё хватает. Упомнила же…»
        Поплыли степенные мысли Анны неспешно, и вспомнилось, как Семён спорил с молодым однополчанином – тульским рабочим:
- Славянская, да русская азбуки – это небо и земля. Никак нельзя в храме, о небесном – земным языком служить. Благодати в нём нет. Мы всё ищем, что легче, да понятнее уму нашему. А гордость так и прёт – всё поняли! Да ведь сказано: «Царство небесное усилий требует». И как скажи, нашим разумком вместить премудрость невместимую?! Буквицы-то, Богом данные, не только в слова слагаются, а пытливому уму одним начертанием помогают определить место своё.
       Возьми  "Азъ" – это же дитя, на коленях стоящее. Устремило взор на землю, ощупывает  её. Свои рученьки, ноженьки рассматривает – кто он? Зачем? А "Боги" – распростёртые вверх руки его. Они ощупывают свод небесный и открывают между небом и землёй пространство. А занят этот простор им – человеком. Значит, он  - пуп земли. Узел между небом и землёй. Во какая ему роль дана! А поймёт, что пуповина он, невольно, коленопреклонённый, опустит руки на свою завязь, осознавая, что он есть. И получится - "Веди" – ведай, виждь, веди за собой в вечность.
       «Как?» - всколыхнётся вопрос, и вытянется он на цыпочках к небу – "Глаголь"!..   А вы своим понятием куда ведёте? В месиво кровавое. Освоили  "Азъ", да "Боги" и конец дороге», - мой вакуум, что хочу, то и тяну туда. Вековечно Каиново потомство несёт проклятие за одного Авеля кроткого. А вы, сколько невинных братьев посекли?! Не сокрыла бы их, не приняла земля милосердная, как листвой осенней покрылась бы. Ступить некуда – повсюду шуршит шёпот змеиный. А от чего это? От гордыни, от ума.
- Не убедил ты меня Семён. Коль твой Бог премудр, почему, правда, за нашими декретами? Мы же кровь проливаем за благо народа.
- А какая правда-то ваша? Без этой правды людоедства не было. Трудно было? Да! А почему? Под Никоновым проклятьем народ. Только с 1679 по 1693 год приняли «огненное крещение» 28 тысяч человек, пеплом развеяны по земле. И на тебе этот пепел, и на мне, и на всех. А многие ли покаялись, чтобы покойно без вашей правды жить?
      И снова кровь… Реки крови текут, пенятся. Тошнит уж землю от вина этого непотребного. А что, как исторгнет она всю кровь из утробы своей? Ведь об этом «Апокалипсис» гремит! Не одумаемся – в блаженности меж безумными будем Бога прославлять…
Санька, свесившись с печки, слушала, слушала эти речи мудрёные, да после слов о пепле, начала осматривать себя, отряхиваться. А потом и брякнула:
       «Тятенька, а когда я букой стану?»
- Не букой-бякой, Шурка, а "Боги"! Когда на Пасху своим ходом дойдёшь, через Врата небо отвёрстое увидишь, тогда и "Боги" станешь. Всякой буквице своё время. Главное до "Пси" дойти, чтобы сладкозвучной арфой увенчать седины.
        Посторонний шум оборвал воспоминания. Анна оглянулась назад и увидела Семёна, который вёл на верёвочной привязи серую, с подпалинами, козу. Нелепое зрелище невольно вызвало улыбку. Высокий, сажень в плечах, Семён, с тёмными, до плеч волосами, которые обрамляли правильный овал, красивого лица, безуспешно пытался укротить худющую, всклокоченную козу, с грузно оттопыренными боками. Она то упиралась, оглядываясь назад, то тянулась за клочком сухой травы, то рвалась вперёд.
    Сын подошёл, присел на брёвнышко, и привязал к нему животину:
- Вот, неладная, совсем замучила. Никак не угомонится.
- И де добыл таку добрячую кормилицу?
- Фёдор спозаранку пришёл яйца святить и привёл. Оборотистый мужик. Понял – НЭП на ладан дышит, что мог, спустил с рук, капитал прибрал, а как разрешили хозяйство держать, купил десяток коз в каком-то колхозе, где от бескормицы начался падёж. Вот навязал мне котную Апрельку – не мог отбиться.
- А чё отбиваться? Помнит добро человек, да добром платит – хорошо это. На том свет держится.
- Моя-то, какая заслуга? На то воля Божья была, что сын живым остался.      
- Не скромничай, Сёмка, не гневи Господа.
За разговором не заметили, как коза, пощипывая сухие былинки, добрела до спящей девочки. Поднимая голову, зацепила рогами её пальтишко и сдёрнула ребёнка на землю. Санька распласталась на земле и таращила заспанные глаза на бородатое чудо.
       А «чудо», потряхивая бородой, смотрело раскосыми глазами на свалившееся препятствие и мозговало: перекинуть его дальше, или обойти?
- Ах, неладная, изувечь мне ребятёнка! 
Воскликнул Семён и за верёвку оттащил её подальше от дочери.
Анна, с приговорами, захлопотала возле внучки: подняла, отряхнула налипшие кусочки грязи и траву.
- И впрямь, неладная, разбудила, испужала дитя.
- Бабонька, надо говорить правильно: не испужала, а испугала. И не боюсь я вовсе – я большая.
- Горе, ты, моё луковое! Ишь праведница, какая. Будешь, как маманька, детей учить!
Путники двинулись к селу, которое проглядывало через кружево дубовых крон.
- Вот, Шурка, и тебе работа нашлась. Будешь Апрельку пасти, да пух вычёсывать, чтобы ей не жарко было. Достану с чердака прялку. Навьёте с бабушкой ниток на веретенце, и будут тебе к  зиме варежки, да носочки тёплые. Гуляй – не хочу. Где только сено на это стадо добывать? Скотину держать позволили, а все покосы колхозу приписаны.
- Да козам множко ли надо? Будем с Александрушкой по овражкам серпецом жать, Мешками носить, да дома просушивать. Лиха беда – начало.
- Что вы, мамаша, какие из вас жнецы?!
- Птица по зёрнышку клюёт, а сыта бывает, и мы за лето охапками натаскаем. Вот до травки, чем кормилицу потчевать будем? Картоха, с земли нашей неплодной – мелочь одна, да и ту на семена поберечь надо. Неделя пасхальная пройдёт, отсадимся и похлёбку без картох хлебать будем.
- Не горюй, мамаша, Фёдор просил кошару новую справить. Харчи его, да обещал дать рубля три. Может, кому-нибудь огород покопаю – дадут семян.
- Праздник такой, а ты с темна до темна, пластаться идёшь. Грех-то, какой! 
- Не грешник я, матушка, а наемник. Не корысть свою справляю – людям помогаю. Отвадили народ от церкви. Требы справлять не зовут, а семью-то кормить надо. Да и жаловаться грех. Галине и дрова привозят, и зарплата, какая-никакая постоянная. Проживём…
       Пока взрослые обсуждали дела насущные, Санька знакомилась с новым членом семьи: нерешительно прикасалась пальчиками к свалявшейся шерсти. С опаской посматривала на круто загнутые рога: «Апрелюшка, ты зачем такая бодучая? Зачем на рогах прокатила меня? Святым угодникам медведко мёд носил, а ты, голова садовая, бородой пугала, а молочком не угощала. Я люблю молочко. Подумай, какое твоё поведение. Как тебя любить?»
      Коза спокойно шла за хозяином. Прядала ушами, вслушивалась в Санькины речи и косила на неё чёрной прорезью зрачка, в зелёных радужных шторках, которые колыхались, то, сдвигаясь, то, разбегаясь в стороны
- Хочешь песенку послушать?
                Ах, медведушко, батюшка,
                Ты не тронь мою Апрелюшку.
                Ты не тронь мою Апрелюшку,
                Не губи мою головушку.
      Пение привлекло внимание Семёна и Анны. Они исподтишка полюбовались девочкой, которая уже смело, держалась за шерсть на крутом боку. А коза важно шагала, примеряя шаг в такт песни. Семён подмигнул матери и шепнул: «Спелись!»
- Сёмушка, на Радуницу-то будешь служить, али как? Надо помянуть родителей. Род наш древний. На земле рекой прописанный. Пока Проня течёт, Пронкиных поминать будут.
- Надо, матушка, только храм снова пустой будет. Придёт десяток старушек и те с оглядкой. Дожил народ – Пасху тайком справляет.
- На то – воля Господня. И ты, ропотник, смирись. Знай, правь своё дело. Да Бога благодари, что разум не отнял. Не лишил благодати молитвой утешаться, хоть одну праведную душу ублажить, а  малодушным совесть потревожить.
- Что вы, мамаша, как комиссар полковой, агитируете меня?
С улыбкой спросил Семён, чтобы увести разговор о сокровенном, о саднящей ране, не заживающей.
- Прости, сынок. Болит душа. Никакой запрудой ту боль не удержишь, хлещет через край.
Из подворотни крайнего дома выскочила дворняга и залилась на козу истерическим лаем, с подвыванием. Раскулачивание и коллективизация сделали собак полновластными хозяевами села. Они утратили иммунитет дружелюбия к обитателям скотного двора, и потому появление Апрельки  взбудоражило всё собачье сообщество. Санька подняла прут и отбивалась от назойливых «шариков».
Их хозяева с любопытством выглядывали из окон.
Дом Семёна стоял посреди села. Строился он на века. Был хоть старый, но добротный. Крепко осел в землю. Из пазов меж брёвнами, бородой свисали клочья бурого мха, который местами птицы выдергали на гнёзда.
      Домишко задумчиво смотрел на мир тремя окнами. Вместо занавесок, они были плотно уставлены туесками с бегонией, туей и геранью всевозможных оттенков. Весь год она цвела, радуя глаз то кристально-белыми, то розовыми, то бордовыми, в белых прожилках, то алыми соцветиями и наполняла избу неповторимым ароматом. К одному стеклу прижался, словно ладонью, лист фикуса. Он рос в кадушке, Заполняя весь угол ветвистым стволом.
Когда-то все дворы были огорожены плотным забором из плах. Он скрывал незатейливый быт от посторонних, порой недобрых взглядов, оберегал покой обитателей. Со временем заплоты обветшали. После коллективизации, когда опустели хлева, за ненадобностью многие ушли на дрова, обнажились дворы с покосившимися сараюшками. Кое-где, границы подворья, обозначали редко прибитые к столбам слеги, с дощатой калиткой, которая другу и недругу радушно подавала ручку.
      Калитка весело скрипнула, приветствуя усталых домочадцев. На высокое, в честь Пасхи до желтизны выскобленное крыльцо, вышла Галина. В тёмном длинном платье, с белым воротничком-стойкой, она походила на гимназистку. Коса, уложенная корзиночкой вокруг головы, придавала ей величавую строгость. Голубые очи светились радостью и недоумением из-за козы, которую сопровождали в хлев, пустовавший многие годы.
     Нюрашка и Санька остались хлопотать в сараюшке, устраивали на жительство упрямою егозу, а Семён поднялся на крыльцо, приобнял жену и трижды поцеловал.
- Христос воскресе, Галинка. Видишь, страхи твои были пустыми. И службу я справил, и домой вернулся, да не с пустыми руками – будет Шурка, теперь на молоке расти.
- Я рада, родной мой, что всё обошлось, да и обошлось ли? Патриарха нет. Прах Царя неведомо где покоится. В храмах из Алтарей сцены сделали, резвятся на костях исповедников. Нашу церковь сожгли, долго ли в Октябрьском простоит?
      Любимушка моя! Если и Христос, и царь кротко пролили кровь ради нас, грешных, нам ли за Христа не пострадать? В острогах, сколько невиномучеников в утешении нуждаются?! На всё воля Господня, Галинушка. Авраам на сына-кровинку нож поднял. Неужели ты захочешь укрыть меня от венца мученического, если его уготовил Господь?
- Страшно мне, Сёмушка, не идёт из головы твой однополчанин. Уж больно смело ты с ним говорил.
- Но что ты из мухи дракона слепила!? Не вынес бы я его с поля боя израненного, да контуженного, так и остался бы там лежать. Жизнью он мне обязан.
- Да ведь много сейчас людей развелось, о которых сказочно: «Не хочешь зла – не делай добра».
- Жёнушка моя любезная, праздник-то какой! Что ты прощальные речи ведёшь, не кормишь голодного мужа? Али не заслужил грибочков солёных, ко Светлому Дню припасённых?
- Александра, зови бабушку обедать. Смотри, какой гостинец тебе Фёдор передал!
- Какой?!
      Шурка выскочила из хлевушки, вприпрыжку пересекла двор, вбежала по ступенькам и кинулась в объятья матери:
- Христос воскресе! Маменька!
- Воистину воскресе! Дочка!
- Ой, пряник!.. Тульский пряник!.. А пахнет как?.. А большой какой!.. Можно, я угощу Катьку с Петькой?! Они никогда его не видели.
- Сначала пойдём за стол, неугомонная! Откуда силы берутся? Наверное, спала всю пасхальную ночь?
- Как можно, маменька! Всю службу выстояла и крестным ходом с иконкой прошла. Я уже большая.
       Семейство Пронкиных миновало добротные сени, с объёмными ларями, в которых раньше хранили муку и зерно, висела конская сбруя, стояли кросна.* Теперь сбрую отдали в колхоз, кросна пылятся на чердаке, а лари гулко вздыхают, отзываясь пустой утробой на стук двери.
       Вошли в горницу, большую часть которой занимала русская печь. Дощатая перегородка отделяла спальню от кухни. Всё убранство было собственноручно изготовлено прадедом-краснодеревщиком с большой любовью и фантазией. 
       Шкаф для посуды обрамляли виньетки из виноградной лозы. Ящики комода украшала искусная резьба с петухами. На комоде лежала домотканая ширинка с ришелье. Стулья, табуретки, скамейки стояли на изящных, точёных ножках. На спинках деревянных кроватей летели грациозные кони, с волнистыми гривами и хвостами, словно возносили ковчег дома вслед за огненной колесницей Ильи-пророка, на небо.
      Все изделия были пропитаны не только потом, но и незатейливой любовью, которая одарила их долгой жизнью и позволяла переходить из поколения в поколение. Эти вещи вместе с добротными стенами хранили тепло рук мастера, согревали, снимали усталость, разливали покой, радость и здоровье.
      На середину горницы был выдвинут стол, покрытый, в честь праздника, вышитой домотканой скатертью. На нём, мягким, пушистым светом сиял букетик вербы. Рядом стояли блюда: одно с изумрудной зеленью пророщеной пшеницы и воткнутыми свечами, второе – с солёными груздочками, а третье – пустое. В него Галина выкладывала из узелка, принесённого Нюрашкой, освященные, крашеные яйца, просфорки, кулич и пирожки с капустой, калиной, грибами и маком.
      Остальные домочадцы гремели рукомойником, отмывали руки и освежали лица, утомлённые долгой дорогой и бессонной ночью. Хлопнула сенная дверь, послышался робкий стук, и в комнату вошли соседка Матрена и её дети. В руках она держала чашку квашеной капусты.
- Христос Воскресе! Вот… Бывайте здоровы… Вот…
С поклоном вымолвила Матрёна.
- Воистину Воскресе! Добрые гости всегда к столу.
Проходите, садитесь, обедать будем.
- Мне, вот… за работу капусты дали полведра… Принесла. Вот…
     Протягивая чашку Галине, кротко произнесла вдова.
     Умытая Санька, кинулась к детям, похристосовалась и потащила смотреть чудо-пряник.
     Галина загремела заслонкой, вытащила из недр печи чугунки с горячей тушёной картошкой и кашей, заправленных жареным салом, выложила их в объёмные чашки, поставила на стол. Достала из шкафа каравай свежеиспечённого ржаного хлеба, обёрнутый чистым рушником, и нарезала тонкими овальными ломтями.
    Семён встал во главе стола, напротив красного угла. Там, поблескивали, застеклёнными ковчежцами, иконы, покрытые домотканым рушником с вышивкой и кружевами. Над головой Семёна выступала потолочная балка. Из неё торчал добротный железный крюк, выкованный в виде ангелочка, для люльки, убранной теперь на чердак.
    В ней качали его мать, его самого и потом Шурку. «Дай Бог, чтобы послужила ещё» - подумал Семён и зажёг свечи. От их пламени заиграли разноцветными искорками, сбрызнутые водой, зелёные стебельки, наполняя хлебосольный дом радостью. Прочитал молитву, благословил скромный стол и, после благостных пасхальных пожеланий, все чинно приступили к трапезе, постукивая о края чашек деревянными ложками со щербинками.
       После обеда Санька принесла из укромного уголка молитвослов, который подарила ей в церкви бабушка, чтобы разделить свою радость со всеми. Отец полистал, обтянутую чёрной тканью, книжицу, которая умещалась в ладони, хоть состояла из шестисот страниц, подумал и с грустью произнёс:
- Доченька, это бесценный подарок. Может так статься, что мы расстанемся, друг изменит, удача отвернётся, а Слово Божие всегда будет с тобой. Храни его на сердце сокровенно и все невзгоды сможешь одолеть. Никогда не изменяй себе. Прими моё благословение, дочурка! Теперь подойди ты, Катерина, получи в подарок сарафан. Благословляю и тебя, Пётр, - получай в подарок толстовку и брючата. Молитесь за Галину – это она перешила вам из своего платья и моих галифе. Матрёна, а ты получи платочек и носи на здоровье.
- Так… Вот… Как же так? Благодарствую, батюшка Семён, вот…
       Со слезами произнесла забитая женщина, принимая благословение.
- Вы, матушка, тоже примите платочек, а тебе, жёнушка, кофту жалую. Уж как она тебе будет к лицу!
       Все, растроганные, целовались, плакали, смеялись, примеряли обновки, Санька прижимала  бабушкино благословение и сияла, глядя на счастливые лица.
- Как хорошо, тятенька, радость дарить!
- Ради этого и живём, доченька.
     Когда восторги улеглись, Галина помыла посуду.
Нюрашка собрала ополоски в ведёрко, добавила туда остатки каши, картошки и капусты. Посолила кусочек хлебушка и понесла Апрельке. Дети увязались за ней, но она остановила их.
- Ступайте лучше насобирайте сухой травы, а Апрельку не тревожьте. Не сегодня-завтра котиться будет – пусть отдохнёт. И подкормить её надо, чтобы силы были, а то вон какая ледащая. Дети с удовольствием побежали на луг. Семёна после обеда разморило, и он прилёг отдохнуть. Галина села проверять уроки и писать планы на следующий день.
       Матрёна со словами:
- Пообедали вот… Даст Бог, и завтра чем-ничем зубки поточим. Вот…
 Благодарю Бога и вас. Пойду я. Вот…
     Собралась уходить.
- Куда поспешать? Сиди. Праздник, чай. Управлюсь с хозяйством, покалякаем на крылечке. Косточки на солнышке погреем.
     Солнце постепенно склонилось к горизонту и, как котёнок, тёрлось малиновым боком о краешек земли, выстрельнув сноп лучей в высокий небосвод. Пронизанные им облака стремительно меняли очертания и краски. Лиловый цвет, то переливался в розовый, то расстилался нежной синевой, то трепетал малиновыми всполохами, угасавшими по мере того, как скрывалось солнце. Время от времени взбрёхивала собака, изредка затевали возню воробьи под стрехой. Курилась, высыхая, земля и воздух колыхался, плыл тёплыми волнами.
- Тишь, да гладь кругом. Что же сердце свербит?
      Прошептала Нюрашка и перекрестилась. В калитку тихонько проскользнула Санька с мешком сухой травы. Положила его на ступеньку и молча прижалась к бабушке, не смея нарушать благоговейную, чуткую тишину.
- Умаялась, касатушка, посиди. Унесу сенце Апрельке, помолимся и пойдём бока мять. Утро вечера мудренее.
        Стоя на молитве, Анна с сердечным трепетом произносила только те славословия святых отцов, которые пока не запомнила Александра. С каждым днём её чтение сокращалось, а духовный труд девочки возрастал. Чистое сердце и светлая память, как губка, впитывала живую воду спасительных слов.  Анна и радовалась за неё, и скорбела сердцем. Знала – крест избранников Божьих не бывает лёгким. Ласковые ладони печки сберегли утреннее тепло, укутали им, угрели притомлённых земными заботами седовласую опекуншу и юную ученицу. Спит богатырским сном Семён, раскинув могучие руки. Ивовой тростинкой прильнула к нему Галина,  прикрыла ласковой рукой его сердце. Разметалась во сне Санька.
                Пошла Дрёмушка по дому.
                Навевает Дрёма дрёму.
                Божий день уснул – устали.
                Дух молитвой напитали.
                И на мягкую кровать,
                До зари опочивать.
                Лишь хранитель –
                Ангел кроткий,
                В тропари вплетает нотки,
                Про Премудрость
                Напевает,
                Их всю ночь оберегает.
      Только Нюрашке не спится – гудят, стонут натруженные ноженьки. Глядит в окно, как звёзды хороводятся. Вдруг распался хоровод, сложились звёзды в словеса огненные: «Сберёгший душу свою, потеряет её, а потерявший душу свою ради Меня, сбережёт её» (Еванг. от Матф. 10- 39)  И отлетел Ангел-хранитель. Простёр руки к небесам, покатились жемчужинки слёз.
        Визг тормозов и резкий стук в окно искорёжили, порвали тишину. В чечётке отчаяния заскакала беда.
Сжались сердца. Нестерпимой болью плещутся глаза, вырванные из объятий сна.
- Открывай!
- Посетил Господь,
Прошептала, крестясь, Нюрашка. Зажгла свечу и зашаркала негнущимися ногами к дверям. Галина и Семён неуклюже одевались, путаясь в одеждах.
       В комнату вошли трое. Понятые: председатель колхоза с женой, выглядывали из сеней. Двое остановились у дверей и с брезгливостью смотрели на беспорядочную суету разворошенного муравейника.
Третий, оставляя загноины следов, на тщательно выскобленном некрашеном полу, подошёл к Семёну, который неловко поддерживал не застёгнутые брюки и соображал  спросонья, почему на месте нет ремня.
- Пронкин Семён?
- Да.
- Вы арестованы,
И показал бордовое удостоверение.
- Я?! За что?!
- Собирайся без разговоров.
     Мертвенно-бледная Галина оперлась на спинку кровати. Бессильно повисли плети рук. Ошеломлённая, она утратила способность двигаться, мыслить, говорить. Одна Нюрашка спешно собирала в котомку остатки пирожков, надрезанную ковригу хлеба, смену белья, обмылок. Вопрос о бритве, напомнил Семёну, что ремень, о который он правил опасную бритву, с вечера остался висеть на гвозде.
- Бритву не положено, - рявкнул конвоир, - а ты шевелись.
     Голос матери вывел из оцепенения Саньку и Галину.
- За что?! Это недоразумение!
- Там разберутся! Прекратить разговоры!
      Санька скатилась с печи, бросилась к отцу, который, справившись с брюками, тянулся за тужуркой.
- Тятенька!!!
    Он прижал, поцеловал девочку, поднял на руки:
- Помни имя своё. Ведай, виждь, веди!
     Не выпуская дочери, шагнул к жене. Она обессилено прильнула к нему. Заключив в объятия, последний раз вдохнул запах её волос, поцеловал и осторожно отстранил:
- Ты сильная. Ты сможешь. Береги матушку и Саньку. Прости, родная. Всё будет хорошо.
     Потом поцеловал мать, взял узелок, поклонился ей:
- Прости, матушка. Молись за меня. Старших дочерей пока не тревожьте. Потом, когда узнают, поклонитесь от меня и Анне, и Марии, и Настеньке.
      Поклонившись низко, родному гнезду, шагнул во мрак.
      Меч принёс в мир Господь, отсекающий ветви сухие, неплодные. Многие в тех жестоких испытаниях отреклись от самых близких людей, чтобы выжить, не быть раздавленными колёсами тоталитарного монстра, и эта «печать» предательства привела к нравственной деградации следующих поколений.
      Но при всех наших мудрованиях, Бог верен Себе, своему Слову – не связывает человеку свободу выбора в погоне за наказанием, или наградой. Отсеки палец, обязательно последуют  страдания, связанные с физическим исцелением. Потом следуют страдания нравственные, связанные с поиском полноценного существования, или инвалидности и прозябания за счёт подачек.    
     И понесли кару за отречение эти изгои – приняли их дома престарелых при живых детях. В бесконечных душевных пытках проходила жизнь детей, вынужденных с порога детских домов шагать навстречу своим будущим детям, лишённым родовых корней, нравов, устоев.
     И это поколение вынуждено было снова «изобретать велосипед», а не созидать новое, преумножая мудрость предков, чтобы стать достойными для обитания в раю земном, с последующим переходом в рай небесный.
    Господь немало сотворил чудес, когда выводил, народ избранный, из рабства фараона, где люди в невыносимых страданиях хранили заповеди и смиренно ждали часа избавления. Приготовил им землю, на которой вырастала такая гроздь винограда, что поднять её можно было только вдвоём.
     И вот он рядом миг прекрасный! Осталось выполнить небольшую формальность – передать Моисею скрижали с заповедями и дать наставления о том, как пользоваться благами, чтобы снова Ангел, с огненным мечом, не встал у ворот рая. Миг! Всего лишь миг! Но где твоё терпение, закалённый в страданиях народ?!
     Пока Господь озабочен твоим счастливым существованием, на что использовал свою свободу ты?! На созидание жертвенника в преддверии рая, для воскурения своей благодарности и любви? Нет. Снова разврат и идолопоклонство, среди которых выстоял, возрастая. Значит, не выстоял. Своей рукой разбил небесные скрижали и 40 лет в изоляции от искушений развращённого мира, питаемый манной небесной, блуждал ты в бесплодной пустыне, среди обломков скрижалей, пока подрастало поколение, которое ты должен был сделать достойным земли обетованной.
     Освобождённый от суеты земной, от необходимости добывать пищу, созидать очаг, выполнил ли ты своё предназначение? Надолго ли хватило благочестия твоим потомкам, призванным проповедовать миру безграничное всемогущество, любовь и премудрость Бога? Об этом свидетельствуют бескрайние пески, пожравшие тучные земли с диковинными садами. Каждая песчинка – чей-то грех. Сколько песка взгромоздилось на теле земном?! Вязнут в нём ноги…
       Не такова ли летопись России? Сначала отреклись от исконной веры, корни которой покоились на ниве, взращённой сыном Божиим. Обагрили её кровью невинной, пролитой не иноплеменниками, а соотечественниками.
      Свергли язык благодатный, заменив на понятный. Упразднили патриаршество. Свергли кроткого, царя, помазанника Божия, которого не по своей воле, а по воле народа, утвердил Господь.
      Ещё вчера приветствовали своего царя, шагавшего под пулями на передовой, пока нежные руки его жены и дочерей осторожно разматывали вонючие портянки на искалеченных ногах солдат. А сегодня, расправившись с царём, своими руками уничтожаем отцов и братьев, сестёр и матерей.
      Их трудолюбие, мужество и целомудрие нестерпимо жгут, как Каина, рождая зависть. Своими руками сгребаем и предаём огню Библию – Манну Небесную, превращая страну в бездуховную пустыню. Чудовищной дерзостью обрекаем своих детей и себя  на голод и страдания.
      Но обвиняем в невзгодах только бездарность правительства и тайные общества, забывая о своём бревне в глазу. Но, ведь и там наши заблудшие сыновья, которых растили без Бога. Что ж не молимся за них?! Что проклинаем?!  Не их проклинаем – себя!
     Исторгнутое нами проклятие, как пепел ложится на наши бедовые головы, на наших очумелых «слепорождённых» детей. Они восстают на нас, помрачая остатки разума н@ркотиками и алкоголем, чтобы витать в обманчивых призраках, прикасаясь к небесному песнопению, к неописуемой красоте, или корчиться среди «барабашек», рождённых змеиным языком и терзающих нас, прародителей этих чудовищ.
     Не надо винить сына-страдальца. Самим надо каяться, очищаться. Не убегать от животворящих страданий. Искать обличений, отсекающих ложный стыд, за подорванный якобы авторитет, ломающий карьеру. Беспощадно осудить  себя, чтобы не был вложен в руку самого любимого ребёнка этот карающий меч. И не надо скорбеть о потерях, Господь найдёт достойное место возрождённому храму души, созидай купола, не смущайся, - звонница для них давно готова.
       Многие безропотно отдавались в руки палачей на «воронках», убеждённые в недоразумении. А Семён, и ему подобные, добровольно шли на муки. Они видели духовными очами вербное воскресение страны, с благозвучным «Осанна!». Слышали безумное, зловещее: «Распни!». И остались скорбеть у Креста с Марией и Иоанном, как они несли утешение в ласковом взоре, истину в праведной жизни, с любовью обличали в гонениях и кажущемся безумии.
       «Страх Божий – начало Премудрости». Осуждаем то, что мешает нам, любимым – Бога осуждаем. Утратили Страх Божий и не видим своего убожества, пытаемся скрыть его за благими делами, но в контрасте с ними оно становится карикатурным.
       И нет гармонии в душе, нет свободы, но дерзостью выдаётся эта дисгармония за сияющие, мученические венцы, ублажая гордыню. А совесть заставляет опускать взор, сторониться обличителей. И это хорошо! Страшнее снисходительно-презрительная улыбка вслед инакомыслящим одного уровня и смиренно-льстивое подобострастие перед стоящими ступенькой выше. А Господь неутомимо твердит: «Познай истину, и она сделает тебя свободным. Милости хочу, а не жертвы. Если праведность ваша не превзойдёт праведности книжников и фарисеев, не войдёте в Царство Небесное». Лишилась работы Галина, обивая неприступные пороги. Приговор: «Без права переписки», остановил сердце Нюрашки. Двоих козлят подарили на Троицу Петьке и Катьке. Смиренно, без ропота принимала удары судьбы Галина, ведь муж принёс сердце на Алтарь страны, а ей дал наказ сберечь очаг, зажжённый, любовью. Передать, через детей,  искру национальной гордости и богоизбранности внукам и правнукам. Через них внести лепту в приближение Светлого Пасхального Дня.
Собрала за поминальным столом дочерей и зятя. Передала наказы и поклоны отца. Благочестиво проводили в последний путь мать. Дочь Анна приехала из Тулы с мужем-шофёром. Посоветовались, погрузили на полуторку самые необходимые вещи и козу. Остальное раздали односельчанам на помин души усопшей. Забили крест на крест окна, двери  и уехали к старшей дочери в Тулу.