многоэтажка

Я — тот, кто видит. Я — живой экран.
На первом — свара. Восемь душ в хрущевке.
Там делят газ, навоз и барабан
Стиральной, перегретой центрифуги.
На третьем — мать. Качает колыбель.
В окне неон аптечный лихорадит.
Пятнадцать лет. На пятом — тень и хмель.
Подросток рвется из семейной пряди.
Он смотрит вниз, туда, где мой асфальт
Так манит жесткой, ясной прямотою...
Но это завтра. А пока — баюкай
Его, мой ветер, пыльною плитою.
А за плитой — полоска золотая,
Где жизнь не здесь, где жизнь совсем иная.

На восемнадцатом — старик с котом.
Они вдвоем глядят на телевышку.
В их комнате, застеленной пластом,
Никто не нарушает передышку.
Стучат часы? Нет, капает вода
По стояку, из тридцать пятой хаты.
На двадцать пятом новая беда:
Любовь не разделили на полмира.
Там крик. Потом там выключают свет.
Там молча пьют под мертвым абажуром.
А я стою. Я видел столько лет.
Я стал для них кладбищенской цезурой.
Стою, вмещая в каменную грудь
Всю боль, что не даёт им отдохнуть.

Но иногда, когда луна — к стене,
И облака ползут, как дым из печек,
Я чувствую себя в иной стране:
Я не стена. Я — тёплый, человечий.
Я тот огонь, что в форточках дрожит,
Я тот росток, пробивший щель балкона.
Пока хоть где-то свет в ночи бежит,
Пока над крышей стонет саксофона
Далекий звук из парковой листвы,
Пока в подъезде пахнет пирогами, —
Я не убит. Я полон синевы
И связан с небом этими руками
Антенн, коньков и мокрых фонарей.
Я свет ловлю из тысячи дверей.

Я — многоэтажка. Пасынок аллей.
Я — тот, кто держит небо над землёю
Своей пустой, остывшей головою,
И в ней — сквозняк и ворох голубей.
Засните, люди. Я ваш панцирь.
Пока стою — хранится колея
Привычек ваших, драк и колыбельных.
Я вечный страж в рубахе карусельной.
Я бог огней, в ночи разъединенных,
И каждый луч — в ладонях утомлённых