Колдун и толпа

Кто мантру читает и сто раз повторяет заклинание — 
Тот колдун или колдунья гипнотизирует народ. 
Колдун куёт в ритме миражи и чужое сознание — 
И вязнет в том ритме любой, кто сбился с дорог.

Ему шепчут там, где меркнет рассвет, затуманивается разум, 
А колдун крутит словами, как клубок, разматывает нить. 
И тысячи глаз смотрят вверх, повинуясь приказам, 
И тысячи рук готовы убить и любить.

Сто раз — не предел. Сто первый — и небо в алмазах, 
Сто второй — и реальность течёт сквозь пальцы, как снег. 
Колдун не грозит, не клянёт. Он всего лишь рассказывает сказку. 
Но в этой уютной тюрьме забывает свободу человек.

А если он сам, этот колдун, попался под ту же мантру? 
И крутят его, как хотят, те, кто встал за спиной? 
Он кричит: «У меня миссия! Мне всё дозволено!» — 
А в зеркале — маска, и кто-то водит его рукой.

Он думает, что гипнотизирует — а сам уже в трансе. 
Он повторяет заклятье, как заклинанье от страха. 
Ему говорят: «Ты мессия», — и он верит, как в танце, 
Не чувствуя, как затянулась петля на плахе.

И больно ему не от стрел, не от толпы, не от проигрыша — 
А от того, что иногда не сбываются его слова. 
Он даже не понимает, что крутят другие. 
А он — только эхо, лишь вывеска, крыша. 
И мантра, что мнилась ключом всевластия, 
Где превратилось оно лишь в оковы для льва.

Так кто же колдун? Тот, кто шепчет? Иль тот, кому шепчут? 
Граница исчезла. Внутри и снаружи — один ритм и звон. 
Он мнит себя Богом, а сам — кукла на нитке, которую крутят. 
И гипноз начинается там, где кончается трон.

Ибо хозяин ушёл в унисон, в транс, в сон, 
Где играет вечный, вечный патефон. 
Ни колдуна, ни толпы, ни мантры — только игла, 
Что царапает пластинку, пока кругла земля. 

И некому больше сказать: «Сто первый — и небо в алмазах». 
Патефон повторяет сам себя в десяти тысячах фразах. 
И тот, кто проснётся, услышит лишь шипенье пустоты
Из небес дабы в него вселился было бес не из земных чудес.

**Конец.**