Дачный дневник 21 апреля, собака Крест и неожиданн

Дачный дневник: 21 апреля, собака Крест и неожиданный сюрприз
21 апреля — дата в моём календаре была обведена красным кружком. Нет, не потому что день рождения или годовщина свадьбы. В этот день мы с женой традиционно открывали дачный сезон. И не просто открывали, а с помпой: шашлыки, музыка, соседи в гости, и обязательно — генеральная уборка, которую я ненавидел больше, чем зубную боль.

В этом году всё было особенным. Во-первых, погода. Синоптики обещали солнце, а природа решила иначе: с утра лил дождь, потом град, потом снег, а к обеду — снова дождь. Весна в этом году была какая-то шизофреническая. Во-вторых, сосед дядя Петя затеял стройку и перекопал общую дорогу, так что к нашему участку пришлось пробираться через лес, как партизанам. В-третьих, и это было самое главное, с нами ехал Крест.

Крест — это собака. Помесь овчарки, таксы и, как шутила жена, немного кенгуру. На лбу у него белое пятнышко в форме креста, отсюда и кличка. Кресту было три года, и он был убеждён, что дача — это его личная резиденция, а мы — просто обслуга. В машине он занял место на заднем сиденье, положил голову мне на плечо и смотрел в окно с таким видом, будто ехал инспектировать свои владения.

— Крест, — сказал я, — ты бы хоть язык убрал.

Он высунул язык ещё дальше. И улыбнулся. Я готов поклясться — собаки умеют улыбаться.

Приехали мы к обеду. Дождь к тому времени кончился, но на участке было… мокро. Газон превратился в болото, дорожки — в реки, а дом, который мы законсервировали ещё осенью, пах сыростью и мышами. Жена открыла дверь, и первым внутрь, конечно же, ворвался Крест. Он обежал все комнаты, обнюхал углы, гавкнул на собственное отражение в зеркале и уселся на диван, давая понять, что его миссия выполнена.

— Начинаем уборку, — скомандовала жена.

Я вздохнул. Крест вздохнул тоже. Видимо, он разделял моё отношение к наведению порядка.

Первым делом нужно было растопить печь. Дом у нас старый, с печным отоплением, и к апрелю он выстывал так, что зубы сводило. Я сложил дрова, чиркнул спичкой. Ничего. Ещё раз. Ничего. Крест подошёл, понюхал печку и чихнул. Труба, видимо, засорилась.

— Надо на крышу лезть, — сказал я.

— Только осторожно, — ответила жена. — Ты ж не молодой уже.

Я обиделся. Мне всего сорок пять. Ну, почти. Ладно, сорок семь. Но молодой душой! Крест, видимо, тоже считал меня старым, потому что он уселся у крыльца и смотрел, как я карабкаюсь на крышу по мокрой лестнице, с явным выражением «я бы так не смог, даже если бы захотел». Хотя мог. Он же кенгуру.

Крыша была скользкой. Я балансировал, как канатоходец, добрался до трубы и заглянул внутрь. Оттуда на меня смотрели два глаза. Чьи-то. Огромные, чёрные, наглые.

— Там кто-то есть! — закричал я жене.

— Кто?! — испугалась она.

— Не знаю! Глаза!

Крест, услышав про глаза, мигом взлетел на крышу — я так и не понял, как он это сделал. Он заглянул в трубу, зарычал, потом чихнул, потом зарычал снова. Из трубы вылетела ворона. Огромная, чёрная, возмущённая. Она покружилась надо мной, гавкнула (да, вороны у нас умеют гавкать) и улетела. Крест посмотрел на меня с выражением «я же говорил, что тут кто-то есть», и гордо спустился вниз.

Труба была свободна. Я растопил печь. Жена поставила чайник. Крест уселся у печки и засопел, наслаждаясь теплом.

— Ну что, — сказала жена, — теперь за двор.

Двор, как я уже говорил, был мокрым. Очень мокрым. Грядки, которые мы подготовили осенью, превратились в одну большую лужу. Дорожки — в грязь по колено. А в углу участка, где мы планировали поставить беседку, образовалось озеро.

— Надо канаву копать, — сказал я.

— Копай, — ответила жена.

Я взял лопату. Крест взял… палку. Он решил, что мы играем, и начал носиться вокруг меня, тыкая палкой в ноги. Я споткнулся, упал лицом в грязь. Крест лизнул меня в щёку и принёс другую палку.

— Спасибо, друг, — сказал я. — Помог.

Канаву я выкопал. К обеду. Мокрый, грязный, уставший, но довольный. Жена позвала обедать — суп из пакета и бутерброды с колбасой. Крест получил свою порцию — кусок колбасы, который он проглотил, не жуя, и потребовал добавки.

— Нет, — сказала жена. — Ты и так толстый.

Крест обиделся и ушёл под крыльцо — своё любимое место.

А потом началось самое интересное. Я решил проверить, что там, в старом сарае. Сарай этот мы не открывали года два. Он стоял в дальнем углу участка, заросший крапивой и какими-то колючками. Дверь не открывалась — заело. Я дёрнул раз, другой, третий. Крест, который выбрался из-под крыльца, чтобы посмотреть на мои мучения, зачем-то начал лаять. Видимо, подбадривал.

Наконец, дверь поддалась. Я заглянул внутрь. Темно, сыро, пахнет мышами и сеном. Я включил фонарик на телефоне и… обомлел. В углу сарая лежало… гнездо. Не птичье — огромное, из веток, травы и какого-то тряпья. А в гнезде — яйца. Пять штук. Белых, больших, размером с кулак.

— Жена! — закричал я. — Иди сюда!

Она прибежала. Посмотрела. Ахнула.

— Это что?

— Не знаю, — ответил я. — Чьи-то яйца.

Крест, который тоже заглянул внутрь, замер. Он смотрел на яйца с таким выражением, будто увидел пришельцев. Потом подошёл, понюхал одно — и чихнул.

— Не трогай! — закричала жена.

Но Крест и не собирался трогать. Он отошёл, сел и уставился на яйца с подозрением. Ему явно не нравилось, что в его владениях появилось что-то чужое.

Мы оставили яйца в покое — решили не трогать до приезда хозяина. Кто их снёс? Может, курица соседская? Может, утка? А может, и не птица вовсе. В нашем садоводстве, сами знаете, всякое бывает.

День близился к вечеру. Мы закончили уборку, помыли окна, подмели дорожки. Крест, уставший от приключений, спал на диване, свернувшись калачиком. Жена готовила ужин — настоящий, с картошкой и мясом. Я сидел на крыльце, смотрел на закат и думал: а ведь хорошо на даче. Даже с дождём, даже с грязью, даже с вороной в трубе. Хорошо.

— Крест, — позвал я. — Иди сюда.

Он пришёл. Положил голову мне на колени. Я почесал его за ухом.

— Завтра, — сказал я, — будем выяснять, чьи яйца в сарае.

Он вильнул хвостом. Видимо, согласился.

21 апреля запомнилось мне надолго. Не потому что мы открыли дачный сезон. Не потому что я упал в грязь. А потому что в этот день Крест впервые в жизни встретил нечто, что заставило его задуматься о смысле бытия. Яйца. Обычные птичьи яйца. А может, и не птичьи. Кто знает, что там, в старом сарае?

На следующий день мы пришли проверить гнездо. Яйца исчезли. Вместо них на сене лежало перо. Чёрное, большое — как у той вороны, что жила в трубе.

— Это она, — сказала жена. — Ворона. Снесла яйца в нашем сарае.

— А куда они делись?

— Наверное, вылупились.

Мы обошли участок. Воронят не нашли. Зато нашли Креста — он сидел под берёзой и смотрел на ветку, где сидела ворона с птенцом. Ворона каркала. Крест молчал. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то… философское.

— Помирились? — спросил я.

Крест гавкнул. Ворона каркнула. Наверное, да.

С тех пор каждый год, 21 апреля, мы приезжаем на дачу. Крест первым делом бежит к сараю — проверить, нет ли там нового гнезда. Ворона, если она ещё жива, прилетает и садится на крышу. Они смотрят друг на друга, и мне кажется, что они разговаривают. О чём? О жизни, наверное. О даче. О том, как важно иметь свой угол, даже если этот угол — старый сарай с дырявой крышей.

А я сижу на крыльце, пью чай и думаю: а ведь не зря мы приезжаем сюда каждый год. Не только заборы чинить и грядки копать. А чтобы увидеть, как Крест гоняется за вороной. Как жена ругается на дождь. Как сосед дядя Петя перекапывает общую дорогу. И как в старом сарае кто-то вьёт гнездо — каждый год, весной, несмотря ни на что.

Вот такая она, дача. Место, где даже собака с крестом на лбу находит свой смысл жизни. А мы — тем более.

Сегодня 21 апреля. Я пишу этот текст, сидя на крыльце. Крест спит у ног. Жена печёт пирог. В сарае кто-то шуршит — наверное, опять ворона. Я улыбаюсь и не проверяю. Пусть шуршит. У каждого должно быть своё гнездо. Даже у вороны. Даже у собаки. Даже у нас, городских, которые раз в году приезжают на дачу, чтобы вспомнить, что такое настоящая жизнь.