Горе луковое...

В начале декабря ночевал я как-то у бабушки с дедом, спал тогда в самой дальней комнате, около чёрного хода, которая в огород ведёт. Ну и приспичило мне в 3 часа ночи покурить, ведь если куришь с малых лет, то когда угодно может приспичить. Взял я с полки кисет с трубкой, табаком и зажигалкой, одел куртку с капюшоном, валенки дедовы и вышел в огород. И встал я прямо около окна дедовой комнаты, которое выходит как раз на чёрный ход. Закурил, стою звёзды считаю от нечего делать. И тут от шума за окном просыпается дед, видит в окне чёрный силуэт в капюшоне, чуть освещённый огоньком тлеющего табака в трубке, и от испуга истошно орёт матом. Я тоже пугаюсь и со страху роняю трубку. Она падает прямиком в сугроб, который намело у самой стены дома. Трубка, моя верная спутница ночных раздумий, с глухим стуком исчезла в белой пучине. Я на секунду замер. В голове пронеслось: «Если дед сейчас выйдет с ружьём, а я буду стоять тут раком с пустым кисетом и валенками в снегу — это конец». Но дед не спешил выходить. Он просто застыл у окна, как статуя, и, кажется, даже перестал дышать.
Я решил действовать по обстоятельствам. Вариант «бежать» отпадал сразу. Оставалось одно: спасать улики.
Я присел на корточки и начал шарить рукой в сугробе. Снег был колючий и ледяной, пальцы мгновенно онемели. Трубки нигде не было. В этот момент дед, видимо, решил, что ночной гость (то есть я) не просто стоит, а роет что-то у него под окном. Может, клад ищет? Или подкоп под фундамент ведёт? Он резко распахнул створку окна настежь, так что петли жалобно скрипнули, и посветил мне прямо в лицо мощным фонариком.
Я зажмурился. В этот момент я представлял собой идеальную картину для сельской легенды: чёрный силуэт в дедушкиной куртке, на коленях в снегу, с капюшоном набекрень и с выражением крайнего отчаяния на лице.
— Ты что там делаешь?! — голос деда сорвался на фальцет.
— Трубку ищу! — честно ответил я, щурясь от света.
Повисла пауза. Дед переваривал информацию. Я продолжал шарить в снегу. Наконец мои пальцы нащупали что-то твёрдое и холодное. Победа! Я вытащил трубку. Она была мокрой насквозь, забитой снегом и льдом. Табак превратился в кашу.
Я поднялся, отряхивая колени от снега. Дед всё ещё молча смотрел на меня из окна. В его взгляде читалась сложная гамма чувств: облегчение от того, что это всё-таки внук, а не смерть с косой; досада от прерванного сна; и глубокое недоумение по поводу моих умственных способностей.
— Ты... ты... — наконец выдавил он из себя, заикаясь. — Ты зачем туда полез-то?
— Так упала же! — я продемонстрировал ему мокрую трубку как главное доказательство своей невиновности.
Дед посмотрел на трубку, потом на меня, потом снова на трубку. Он тяжело вздохнул, словно принимая неизбежное.
— Иди в дом, горе луковое. Замёрзнешь ведь, — уже спокойнее сказал он и начал закрывать окно.
Я развернулся к двери чёрного хода. Настроение было паршивое: трубка вымокла, табак пропал, а дед теперь точно устроит допрос с пристрастием. Но самое страшное было то, что входная дверь оказалась заперта изнутри на щеколду.
Я подёргал ручку. Тишина.
Постучал тихонько кулаком. Снова тишина.
Постучал громче. Из-за двери донёсся приглушённый голос деда:
— Да не стучи ты! Щас открою!
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял дед в кальсонах и тулупе поверх майки. В одной руке он держал фонарик, а в другой... веник.
— Ну заходи, — буркнул он и пошёл впереди меня по тёмным сеням, освещая путь светом фонарика.
Мы молча прошли через сени, котельню и дальнюю комнату на кухню. Дед зажёг свет и сел на табуретку. Я стоял посреди кухни в мокрых валенках, с которых уже натекла небольшая лужа.
— Ну? — строго спросил дед.
— Что «ну»? Курил я! — ответил я с некоторым раздражением.
Дед посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась вековая мудрость и вселенская усталость.
— Курил он... А головой думать кто будет? На улице декабрь! Ты ж не в Сочи живёшь! — он махнул рукой и вдруг хитро прищурился: — А кисет-то где?
И тут я похолодел. Кисет с зажигалкой так и остался лежать в кармане куртки... которая висела в сенях у входа. А я-то думал, что он в брюках!
Я пулей метнулся обратно в сени, схватил куртку и вернулся на кухню. Кисет был на месте.
Дед только хмыкнул:
— Ну хоть табак не рассыпал... по всему огороду.
Мы замолчали. Дед сидел и смотрел на меня. Я стоял и смотрел на деда. В этой тишине было что-то торжественное.
Наконец дед нарушил молчание:
— Знаешь что... Иди-ка ты спать. И это... курить больше не ходи по ночам без предупреждения. А то я ведь со страху и зашибить могу ненароком.
Я кивнул и побрёл в дальнюю комнату, оставляя за собой мокрые следы. Дед ещё долго сидел на кухне один, приходя в себя после ночного приключения.
За завтраком дед страшно на меня ругался и даже признался, что у него тогда случилась посикота - нассал в трусы со страху, думал что смерть за ним пришла. Бабулька тогда не стала ругать нас с дедом, только любя посмеялась, мол "Курильщик - сам себе могильщик".



P.s.: иллюстрация сгенерирована нейросетью giga.chat