In flumen idem bis non descendere licet

Всё сводится к запаху пота, травы и смол,
к душному полдню, застрявшему в камышах.
Тот, кто впервые в эту воду вошёл,
больше не сделал ни шага, не согреша.
Река не прощает попыток вернуться вспять,
не держит тепла, когда остывает зной.
Нельзя ту же самую влагу кожей обнять,
став для неё — и для этой земли — виной.

А над городом летали чайки,
как белые пятна на чьём-то чужом холсте.
Мы — как две неокрепшие спайки
в невыносимой, слепящей своей наготе.

Гераклит не предвидел, что этот июльский плен —
лучшая форма для гибели и для льда.
Там, где пульсирует вена у самых колен,
теперь протекает бесцветная, злая вода.
Первый раз — это просто открытие швов,
взлом горизонта, где небо касается дна.
Ты был к этому, в сущности, не готов,
как и река, что осталась в тебе одна.

А над городом летали чайки,
над смятой постелью из клевера и песка.
Наши первые, робкие лайки —
это всего лишь вбитая в вечность тоска.

Посмотри: этот берег уже не хранит следов,
июль испарился, оставив сухую соль.
В ту же воду не входят из старых снов,
чтобы опять испытать эту странную роль.
Мы выросли из этих лодок, из этой тени,
из клейких ладоней и страха быть не вдвоём.
Река превращает в камни твои колени,
и мы в неё больше никогда не войдём.

А над городом летали чайки,
дико крича о том, что нельзя повторить.
Жизнь просто выбрасывает на свалку
всё, что пыталось когда-то дышать и любить.
А над городом летали чайки,
зрители драмы, в которой погас экран.
Память теперь — это только пустые байки
о том, как вода заживляет рубцы от ран.