История одного сонета Сонетный прецедент

.




СОНЕТНЫЙ ПРЕЦЕДЕНТ:
эстетика обещания в политической поэзии



Изучая мировое наследие, можно выделить в отдельную главу категорию литературных фактов, которые настолько радикально меняют судьбу не только текста, но и того материального объекта, которому этот текст посвящён, что грань между вымыслом и документом практически исчезает, уступая место странному, мистическому симбиозу, когда слово обретает плоть, а камень начинает говорить. Именно к такой категории принадлежит сонет Эммы Лазарус «Новый Колосс» (The New Colossus), написанный в 1883 году как пожертвование на благотворительный аукцион по сбору средств для пьедестала Статуи Свободы, – сонет, который его создательница, поэтесса, умершая в тридцать семь лет от болезни Ходжкина, не увидела выгравированным на бронзовой табличке внутри статуи, поскольку эта табличка появилась только в 1903 году, через шестнадцать лет после её смерти, а сонет был забыт почти на два десятилетия, прежде чем подруга поэтессы Джорджина Шайлер не нашла его в букинистической лавке и не инициировала кампанию по увековечению. Ирония, заключается в том, что Лазарус, происходившая из богатой сефардской семьи, чьи предки эмигрировали из Португалии в Америку в колониальные времена, никогда не была беженкой и не знала нужды, – тем не менее именно она создала текст, который навсегда связал Статую Свободы с иммиграцией, тогда как изначально статуя, подаренная Францией в ознаменование столетия американской независимости, задумывалась как символ дружбы двух республик и просвещения, а вовсе не как «мать изгнанников».

Для того чтобы понять, почему этот сонет, при всей его формальной пуританской строгости оказался политико-культурным манифестом, определившим восприятие одного из самых узнаваемых памятников мира на более чем сто лет, необходимо обратиться к трём обстоятельствам, каждое из которых могло бы стать темой для отдельного исследования, но в совокупности они образуют «узел», в котором завязаны судьбы поэзии, политики и национальной идентичности. Во-первых, это уникальная история создания и забвения сонета, который был прочитан на аукционе, опубликован в малотиражном журнале, затем переиздан в сборнике стихов Лазарус, вышедшем после её смерти в 1888 году, и только через пятнадцать лет, благодаря настойчивости филантропа Джорджины Шайлер, члена Женского комитета по установке статуи, был увековечен на бронзовой табличке внутри пьедестала – и эта табличка, заметьте, находится не на виду у посетителей, а внутри музея иммиграции, то есть её нужно искать, к ней нужно подниматься, её нужно заслужить как саму свободу, а не получить в подарок. Во-вторых, это феноменальное превращение сонета, который в момент написания был воспринят как нечто второстепенное, даже неуместное (критики находили его «слишком сентиментальным», а организаторы аукциона были разочарованы, когда автограф стихотворения ушёл всего за 1,500 долларов – сумму по тем временам незначительную, если учесть, что на том же аукционе, например, рукопись стихотворения Ральфа Уолдо Эмерсона была продана за 5,000 долларов), – превращение этого забытого, почти случайного текста в главный словесный символ Америки, цитируемый президентами, иммиграционными чиновниками и школьниками в день благодарения. И в-третьих, это парадоксальное несовпадение между авторской интенцией Лазарус, которая была, как уже упоминалось, ассимилированной еврейкой из высшего класса, писавшей также стихи на иврите и переводившей Гейне, и той ролью, которую её сонет сыграл в формировании американской иммиграционной политики, когда слова «Give me your tired, your poor, / Your huddled masses yearning to breathe free» стали использоваться и как вдохновляющий лозунг, и как политический аргумент, и как объект для критики со стороны тех, кто считает, что Америка давно уже изменила этим словам.

Но прежде чем погрузиться в эти сложные, многослойные вопросы, обратимся к самому тексту:

Эмма ЛАЗАРУС (1849-1887)

НОВЫЙ КОЛОСС

Колосс Родосский, блеск античной славы
Эгейских волн не отражает медь.
Сегодня в Новом Свете, здесь и впредь
Лик женщины, поднявшей факел, явлен.
Ей имя – мать изгнанников. Ей право
Дано нести над миром миру свет,
В её глазах – сияющий рассвет,
Земная твердь, небесные уставы.

Она кричит безмолвными устами:
Живите обновленными мечтами,
Оставьте тяжкий скарб прошедших дней,
Величье древних стран, вас как детей
Бездомных, нищих, жалких я хлебами
Свободы встречу у златых дверей.

Попробуем разобрать строфическую архитектуру сонета, образный строй и, главное, тот интонационный стимул, которым этот сонет обладает, поэтическим высказыванием, укоренённым, однако, не в английской традиции, а в традиции восходящей к Петрарке, через Вордсворта и Китса к Бодлеру. Октава начинается с отрицания: «Колосс Родосский, блеск античной славы / Эгейских волн не отражает медь». Это классический приём контраста, когда древнее величие (Родосский колосс, одно из семи чудес света) противопоставляется новому, американскому чуду, причём противопоставление это работает не в пользу древности, а в пользу новизны, т.к. бронза Родосского колосса, как бы ни была она блистательна, не отражает волн – в отличие от факела, который держит «лик женщины, поднявшей факел» (имхо: переводчик, к сожалению, вынужден пожертвовать точностью ради рифмы: в оригинале у Лазарус – «a mighty woman with a torch», «могучая женщина с факелом», что создаёт совершенно иной, более активный, более волевой образ, нежели просто «лик»). Второе четверостишие октавы вводит ключевую метафору: «Ей имя – мать изгнанников». Именно на стыке пятой и шестой строк, происходит смысловой перелом, который в классическом итальянском сонете приходится на границу между октавой и секстетом, но который Лазарус смещает внутрь октавы, создавая более плавное, менее драматическое развёртывание темы. «В её глазах – сияющий рассвет» – это не описание, а обещание, эсхатологический жест, указывающий на то, что статуя смотрит не в прошлое (как Родосский колосс, обращённый к морю), а в будущее, в сторону Атлантического океана, откуда прибывают корабли с иммигрантами.

Секстет, который в оригинале у Лазарус начинается со знаменитых строк «Give me your tired, your poor, / Your huddled masses yearning to breathe free», в русском переводе претерпевает существенную, хотя и неизбежную, трансформацию: «Она кричит безмолвными устами» – это оксюморон, который создаёт иное напряжение между материальностью статуи (она из меди и камня, она не может кричать) и её символической функцией (она кричит, но безмолвно, то есть её крик – это не звук, а смысл, не голос, а миссия). И далее – прямая речь, вложенная в уста статуи, которая говорит от первого лица, обращаясь к иммигрантам: «Живите обновлёнными мечтами, / Оставьте тяжкий скарб прошедших дней, / Величье древних стран!». Этот фрагмент интересен тем, что статуя приглашает и одновременно требует: оставьте, откажитесь, забудьте. В этом требовании – вся сложность американской иммиграции: чтобы стать американцем, нужно перестать быть итальянцем, поляком, русским, евреем, нужно оставить «величье древних стран», то есть культурную память, язык, традиции, – и это требование, выраженное в сонете с почти библейской прямотой, остаётся одним из самых спорных мест в интерпретации Лазарус, которую одни обвиняют в культурном империализме, а другие – в идеализации ассимиляции. Финальные строки – «Вас, как детей / Бездомных, нищих, жалких, я хлебами / Свободы встречу у златых дверей» – возвращают нас к материнскому образу: «мать изгнанников» встречает детей, но встречает их не как равных, а как тех, кто нуждается в защите и кормлении; хлеб свободы – это, разумеется, метафора, которая в контексте 1880-х годов, когда миллионы европейцев голодали и бежали от погромов, приобретала буквальный, почти физиологический смысл.

Теперь, после формального анализа, необходимо задать вопрос, который для любого историка литературы, работающего на стыке поэтики и политики, является основным: почему именно этот сонет, написанный женщиной, еврейкой, поэтессой второго ряда (никто не сравнивал Лазарус с Дикинсон, и уж тем более – с Эмерсоном или Уитменом), стал тем текстом, который выгравирован на пьедестале самого узнаваемого памятника Америки? Ответ на этот вопрос, как мне представляется, лежит не в области литературных достоинств сонета (хотя они, безусловно, есть, и о них ещё будет сказано), сколько в области того, что немецкие философы называли Zeitgeist – «дух времени». Лазарус писала свой сонет в эпоху, когда Америка впервые столкнулась с массовой иммиграцией из Южной и Восточной Европы, – иммиграцией, которая пугала старую, протестантскую, англосаксонскую элиту, которая видела в этих «грязных, неграмотных, папистских и иудейских» массах угрозу национальной идентичности. Именно против этого страха, против этой ксенофобии и был направлен сонет Лазарус, который утверждал, что Америка – это не страна одной расы, религии, культуры, а страна идеи, в которой «мать изгнанников» принимает всех, независимо от происхождения. И в этом смысле сонет Лазарус является именно политическим высказыванием, памфлетом, манифестом – и именно эта его политическая заряженность, а вовсе не формальное совершенство, обеспечила ему долгую жизнь.

Однако, как это часто бывает с текстами, которые становятся символами, сонет Лазарус породил и обратную реакцию. Для многих американцев, особенно для потомков тех самых «усталых и бедных», слова статуи превратились в лицемерие, в обещание, которое Америка так и не выполнила. Когда в 2020 году, в разгар дебатов об иммиграционной политике Трампа, поэт и переводчик Аарон Коулман опубликовал в журнале The New Yorker стихотворение-ответ «The New New Colossus», в котором переписал строки Лазарус в духе текущего времени:

Колосс Родосский, блеск античной славы
Эгейских волн не отражает медь.
Сегодня в Новоновом Свете, впредь
Иск женщины могучей миру явлен.
Всеюридического прецедента право –
Ей имя, а повязка на глазах –
От света прячет тот глубинный страх,
Что держит под контролем все уставы.

Она кричит безмолвными устами:
«Отдайте тех, кто стал давно тенями,
Отбросы – всех „живых“ очередей,
„Легальных“ въездов, штампов, жалких дней.
Пока над головой держу упрямо
Я факел не Свободы – миражей».

Тем самым подтвердив, что о сонете Лазарус помнят, что он продолжает провоцировать, волновать, заставлять думать.

Для русского читателя, привыкшего к тому, что его собственная поэзия знает примеры, когда стихотворение становилось судьбой (достаточно вспомнить «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» Пушкина), сонет Лазарус может показаться чем-то знакомым и одновременно чужим: знакомым – потому что тема поэта и его посмертной славы, тема поэзии как памятника, как формы преодоления времени, – это общее место европейской лирики; чужим – потому что в русской традиции поэт редко обращался непосредственно к политическому символу, редко позволял себе такую прямую, агитационную интонацию, какая присутствует у Лазарус. И в этом заключается урок, который русские поэты и читатели, могут извлечь из истории этого сонета: поэзия может быть не только исповедью, исследованием души или игрой формы, но и беззащитным, наивным высказыванием на тему, которая волнует всех, – и это высказывание, если оно сделано в нужный момент, может пережить века, даже если его автор умрёт молодым и забытым. Эмма Лазарус умерла в 1887 году, не дожив до установки таблички с её сонетом. Она не знала, что её строки станут голосом Статуи Свободы. Но, быть может, именно это незнание и отстранённость от собственной посмертной славы и есть та цена, которую поэт платит за бессмертие, – цена, которую платили все, от Гомера до наших дней, и которую, если верить сонету Лазарус, готова платить любая «мать изгнанников», любая поэзия, которая, подобно факелу, освещает путь тем, кто идёт за ней, не оглядываясь на прошлое и не боясь будущего.

В 2017 году, в рамках проекта «Statue of Liberty – Reimagined», художница из Нью-Йорка предложила установить у подножия статуи киоск, в котором каждый иммигрант мог бы прочитать сонет Лазарус на своём родном языке – на арабском, на испанском, на китайском, на русском, на любом из сотен языков, на которых говорят в современной Америке. Проект не был реализован, но сама идея перевода, того, что сонет должен быть доступен каждому, кто ищет свободы, – эта идея является лучшим комментарием к тексту Лазарус, подтверждением того, что её сонет, написанный в XIX веке белой ассимилированной еврейкой, обращён не к её кругу, а к «huddled masses», к «толпам, сбившимся в кучу», — к тем, кто не говорит по-английски, кто не знает, что такое сонет, и кто, возможно, никогда не услышит имени Эмма Лазарус, но кто, прочитав её строки на своём языке, почувствует «сияющий рассвет», о котором она писала. И в этом – окончательное, самое глубокое оправдание четырнадцати строк, которые могут быть переведены на любой язык, которые могут быть выгравированы на бронзе, напечатаны на листовке, прошёптаны на ухо ребёнку, – эти строки становятся факелом, который «мать изгнанников» поднимает над миром, факелом, который, в отличие от медного оригинала, никогда не погаснет, потому что он зажжён не от электричества, а от того единственного, что не подвластно времени, – от человеческого слова.






.