Я горожанин с лёгкою походкой

Я — горожанин с лёгкою походкой,
Каких полно на уличном ветру.
Смотрю на мир улыбчивой пилоткой,
А сам внутри — как зверь в ночном бору.
Люблю без меры звон и гул застольный,
Люблю, когда толпа вокруг снуёт.
Но в час, когда смолкает шум невольный,
Меня тоска под ложечку сосёт.

Во мне живёт какое-то безумство,
Не то чтоб злое — горькое, как йод.
Я чужд любому строгому искусству,
Где всё по нотам, где никто не врёт.
Мой смех — он громок, но глаза — пустые,
Душа — сквозняк, разбитое стекло.
Я завожу знакомства золотые,
Чтоб через час в них стало тяжело.

И я мечусь от берега до бездны,
Ищу своих — родных по острию,
Кому не в тягость этот крест железный,
Кто примет эту странную статью.
Но, Боже мой, как редко попадают
Сердца, что бьются в тот же перебой!
Они мелькнут — и в толпах исчезают,
Оставив только привкус нежилой.

А одиночество — оно не в стенах тесных,
Оно в толпе, где каждый — как в броне.
Я на пирах бывал и в драках честных,
Но всё ж чужой на этой шумной пьянке.
Внутри гудит натянутый канат,
И каждый шаг — то пропасть, то прозренье.
И фонари полночные горят
Над карнавалом моего горенья.

Так и живу — простой и сумасшедший,
То в пляс пущусь, то в осень упаду.
Грядущий день, как молот сумасшедший,
Всё бьёт по мне, а я чего-то жду.
Кого-то жду. Иль места. Или знака.
И пусть за мной лишь тень да пыль дорог.
Я — озорной, разбитый, как собака,
Но в простоте не ведаю тревог.

А тоска? Что ж тоска. Она отступит,
Когда в кабак ввалюсь навеселе.
Ведь главное, что кто-нибудь да купит
Такую душу на сырой земле.
И пусть трещит по швам моя основа,
И разум мой — что лопнувший штурвал,
Я всех прощу. И крикну каждому: «Здорово!»
И буду прост. Как сам себе призвал.