Легенда о Робин Гуде

Пять голосов одной истории
(По стихотворению о Нибор Дуге)


I. Человек, ставший легендой
Взгляд со стороны
* * *
Деревня Локсли засыпала рано. Единственный фонарь у таверны мигал, как умирающая звезда, и его жёлтый свет ложился на грязную мостовую косыми пятнами. Именно в такую ночь из деревни уехал Нибор Дуг.
Перед отъездом он долго смотрел на дом. Тёмные окна. Ни жены, ни дочери — они уже неделю как перебрались к тёще, сухой и молчаливой старухе, у которой на огороде хотя бы росла репа. Нибор проиграл всё: плуг, сбережения, даже старый котёл, в котором жена варила похлёбку по воскресеньям. Казино в соседнем селе принимало всё и ничего не возвращало.
Конь, одолженный у матери — старый, флегматичный Рыжий — фыркнул и переступил копытами.
— Сам знаю, — сказал ему Нибор.
И они поехали в Нотингем.
* * *
Столица встретила его закрытыми воротами и стражником с флягой виски, который смотрел на Нибора с таким выражением, будто тот был не человеком, а неудобным вопросом.
— Без паспорта с пропиской, — сказал стражник по-английски, хотя мог бы и по-человечески. — Не пущу.
Нибор постоял. Внутри что-то сжалось — не сердце, нет. Печень. Именно она первой чувствовала несправедливость мира.
Он развернул Рыжего и поехал в таверну у стены. Там он потратил последний гнутый грош на тарелку чего-то, что подавалось как жаркое, но было, скорее, воспоминанием о жарком. Потом достал из седельной сумки фляжку тёщиного вермута — она сунула её ему на прощание с видом человека, который не верит в возвращение, но всё равно даёт провизию.
Вермут был ужасен. Нибор выпил его залпом.
* * *
Шервудский лес принял его без лишних слов. Дубы не требовали прописки. Мох не интересовался кредитной историей. Нибор слез с Рыжего, лёг на землю и долго смотрел в тёмное небо сквозь ветви.
— В бога не верю, — сообщил он лесу. — Чертям — привет.
Лес промолчал, что Нибор счёл знаком согласия.
Утром он нашёл старый олений рог, висевший на суку — будто кто-то забыл или специально оставил. Нибор поднёс его к губам и затрубил. Звук получился хриплый, как будто выпь с похмелья разоралась на болоте.
Из кустов, из-за деревьев, с тропинок начали появляться люди. Мужчины и женщины с усталыми лицами, в одежде, которая знала лучшие времена. Они приходили молча и смотрели на Нибора — кто с любопытством, кто с подозрением, кто с той особой надеждой, которую стараются не показывать, чтобы не было больно, когда она не оправдается.
Нибор откашлялся.
— Значит так, — сказал он. — Жить так дальше невозможно. Предлагаю грабить.
Пауза.
— Кого? — спросила женщина в первом ряду.
Нибор широко повёл рукой:
— Всех. Деревенских. Огороды, амбары, бобы, рожь. Что плохо лежит — наше.
Толпа переглянулась. Это был не совсем тот план, которого они ожидали. Но голод — убедительный аргумент, и скоро в лесу засверкала сталь.
* * *
Так они и жили. Грабили осенние поля, продавали урожай на нотингемских прилавках, делили выручку, ссорились из-за дележа, мирились у костра. Нибор Дуг руководил всем этим хозяйством с угрюмой деловитостью человека, которому уже особо нечего терять.
Прошёл год. Потом ещё один.
А потом в лагерь пришёл странный человек с юга. Немолодой, с умными глазами и пером, заткнутым за ухо. Он представился писателем, попросил поесть и остался на три дня. На третий день, когда они сидели у огня вдвоём, он сказал:
— Нибор, я хочу поговорить с тобой честно.
— Валяй, — сказал Нибор, помешивая похлёбку.
— Ты грабишь бедных крестьян.
— Они не жалуются.
— Ещё как жалуются. Я слышал по дороге.
Нибор промолчал. Где-то в животе шевельнулось что-то неприятное. Не голод. Что-то другое.
— У тебя есть лук, — продолжал писатель. — Люди, которые тебе верят. Лошадь. Ты умеешь говорить так, что за тобой идут. Нибор, ты тратишь это на репу и бобы.
— А на что тратить?
Писатель посмотрел в сторону Нотингема. В той стороне небо было чуть светлее — там горели огни в окнах богатых домов.
— Там, — сказал он просто.
Долгое молчание.
— И имя, — добавил писатель. — Нибор Дуг — это не имя для легенды. Слишком... бухгалтерское. Как насчёт Робин Гуд?
Нибор попробовал это имя на вкус. Оно звучало иначе. Легче и одновременно весомее.
— Вальтер Скот, — сказал он наконец. — Это же ты? Тот самый?
Писатель скромно пожал плечами.
— Я пишу то, что вижу, — сказал он. — Иногда немного приукрашиваю. Но основа всегда настоящая.
* * *
Говорят, правда в этой истории есть только наполовину. Может, Вальтер Скот никогда не бывал в Шервуде. Может, Нибор Дуг — просто выдумка, а Робин Гуд родился сразу красивой легендой, без казино и проигранного плуга.
Но иногда — просто иногда — самые настоящие герои начинают с того, что проигрывают всё, одалживают коня у мамы и едут в ночь без всякого плана. А потом кто-то умный говорит им нужные слова у костра.
И бандит, если очень повезёт, становится добрым.
Иногда даже без шоколада.


II. Жена Нибора
Исповедь у тёщиного самовара
Голос тех, кто остался
* * *
Мама всегда говорила: не выходи за азартного. Но у Нибора были такие глаза — тёплые, немного виноватые даже когда он ни в чём не виноват — и я решила, что мама просто не встречала правильных азартных людей.
Двадцать лет я так решала.
* * *
В тот вечер я уже знала. Не потому что он пришёл поздно — он всегда приходил поздно. И не потому что молчал — он умел молчать по-разному, и это молчание я узнала сразу. Тяжёлое. Как мешок с камнями, который он положил между нами на кровать и лёг, не раздеваясь, глядя в потолок.
— Плуг, — сказал он наконец.
Я не спросила что — плуг. Я поняла.
— И всё?
Пауза была чуть длиннее, чем мне хотелось.
— И всё, — сказал он.
Я встала, пошла на кухню, поставила чайник. Смотрела как закипает вода и думала о том, что плуг был ещё дедовский. Что без плуга — нет земли. Что без земли — нет нас. Что чайник воет точь-в-точь как я хотела бы, но не буду.
Дочь спала в соседней комнате. Ей девять лет, и она ещё верит, что папа уезжает по делам.
* * *
К маме мы собрались за одно утро. Я укладывала вещи методично, как будто это была обычная поездка — платье, тёплые носки, Анькины книжки. Нибор стоял в дверях комнаты и смотрел.
— Надолго? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я честно.
Он кивнул. Он умеет принимать правду молча — это в нём всегда было хорошего. Не оправдывался, не злился. Просто стоял и нёс своё.
Анька обняла его на прощание крепко, по-детски, всем телом. Он зарылся лицом в её волосы и стоял так секунду дольше, чем нужно для обычного «пока».
Я не обняла. Не смогла. Не потому что разлюбила — это было бы проще. А потому что любила и злилась одновременно, и эти двое не умещались рядом.
* * *
У мамы пахло старым деревом и сухими травами. Мама — женщина немногословная, тощая как жердь, с глазами которые всё видят и почти ничего не говорят вслух. Она открыла нам дверь, посмотрела на меня, на чемодан, на Аньку.
— Самовар ставить? — спросила она.
— Ставь, — сказала я.
Больше мы в тот вечер ничего важного не сказали. Мама умеет молчать рядом так, что это не давит, а держит. Анька уснула на старом диване под лоскутным одеялом, и мама накрыла её краем, не разбудив.
Я смотрела на дочь и думала: вот что я сделала правильно. Вот одно точно правильное.
* * *
Батрачили мы честно. Огород, заготовки, соседская скотина за небольшую плату. Мама никогда не жаловалась, я старалась тоже. Анька помогала, не ныла — серьёзная девочка, моя. Иногда по вечерам она спрашивала:
— Мама, папа вернётся?
— Не знаю, — говорила я.
— Ты хочешь чтобы вернулся?
Я долго смотрела в окно.
— Хочу чтобы было за что возвращаться.
Она думала об этом, кивала и шла спать. Умная девочка.
* * *
Потом начали ходить слухи. Сначала смешные — что Нибор живёт в лесу как зверь. Потом другие — что у него там целая ватага, что они грабят окрестные деревни. Я слушала и чувствовала внутри странную смесь: стыд, страх и — совсем уже некстати — что-то похожее на облегчение. Хоть не пропал.
Мама однажды сказала за самоваром:
— Ну хоть при деле.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, до слёз почти.
* * *
А потом слухи изменились. Говорили, что он больше не трогает деревенских. Что грабит нотингемских богачей. Что раздаёт. Что имя у него теперь другое — Робин Гуд.
Анька спросила:
— Это папа?
— Это папа, — сказала я.
— Он хороший теперь?
Я помолчала.
— Он всегда был не плохой, — сказала я наконец. — Просто долго не туда смотрел.
* * *
Мама поставила самовар. За окном шёл дождь, и в такую погоду легче думать честно.
Я не знаю чем это кончится. Может он вернётся. Может останется легендой в лесу. Может его поймают и посадят — за старое, не за новое.
Но я знаю одно: в ту ночь когда он уехал, я плакала не от злости. Я плакала потому что видела — он сам себе не рад. И вот теперь, говорят, ему немного лучше.
Может этого пока достаточно.


III. Стражник
Ночная смена у северных ворот
Голос того, кто не знал, что творит историю
* * *
Двенадцать лет стою у этих ворот. Двенадцать лет — зима, лето, дождь, туман. Меня зовут Гарет, но все называют просто «эй ты у ворот». Даже начальник стражи. Даже жена, когда сердится.
Я видел многое. Купцов с товаром и без. Монахов трезвых и не очень. Одну графиню с тридцатью сундуками и одну — с одним платьем и большими планами. Беженцев, авантюристов, паломников, жуликов. После двенадцати лет начинаешь различать их ещё издали — по посадке, по тому как держат поводья, по глазам.
Того человека я увидел и сразу всё понял.
* * *
Было уже за полночь. Холодно, сыро, фляжка почти пустая. Я грелся как мог и думал о тёплой постели, когда из темноты выехал конь.
Конь был старый. Усталый. С таким видом, будто его попросили об одолжении и он согласился, но не забудет.
Всадник был примерно такой же. Средних лет, небритый, с пустыми руками и полными глазами — знаете этот взгляд? Когда человек едет не к чему-то, а от чего-то, но ещё не решил куда именно. Таких я видел немало. Обычно они чем-то проигрались или кого-то потеряли. Иногда и то и другое.
Он остановился у ворот и посмотрел на меня с той особой надеждой, которая уже почти сдалась, но ещё держится из вежливости.
— В город, — сказал он.
Не спросил. Сказал. Как будто город уже согласился и я просто не в курсе.
Я вздохнул.
* * *
Вот здесь я должен объяснить кое-что. Люди думают, что стражник у ворот — это такой злодей в маленьком масштабе. Придумывает поводы отказать, радуется чужому горю, упивается крошечной властью. Может такие и есть. Но я двенадцать лет стою на холоде за жалованье которого едва хватает — мне не до злодейства. Мне до тепла и до смены.
Правила есть правила. Без паспорта с пропиской — не пускать. Это не я придумал. Я правила соблюдаю. Не потому что верю в них. А потому что если не соблюдать — выгонят.
— Документы, — сказал я по-английски.
Он понял. Полез в карман, долго шарил. По выражению лица было видно — знал что не найдёт, но всё равно искал. Надежда умирает последней и шарит по карманам до конца.
Пусто.
Я развёл руками. Что я мог сделать.
* * *
Он смотрел на меня секунду. Не зло — это важно. Люди без документов смотрят по-разному: одни злятся, кричат, требуют начальника. Другие умоляют. Этот просто смотрел — тихо, устало — и я видел как внутри у него что-то складывается. Не ломается. Именно складывается — как человек складывает карту когда понимает что шёл не туда.
Потом он кивнул. Развернул коня.
И уехал.
Вот и всё что я видел.
* * *
Но я думал о нём потом. Это редкость — обычно я забываю лица к концу смены. А этот остался.
Думал: куда он поехал? Что делает человек когда город закрыт, деньги кончились и конь чужой? Ночью, в осеннем поле?
Я бы, наверное, вернулся домой. Но у него, судя по всему, дома не было. Вернее — был, но уже не его.
* * *
Через год я услышал про Робина Гуда. Все слышали — это стало главной темой у нас в казарме. Кто-то из наших описывал его: средних лет, небритый, на старом коне, глаза такие — будто всё понимает но молчит.
Я поставил фляжку на стол и долго смотрел в стену.
— Он когда-нибудь пытался въехать в Нотингем? — спросил я.
— Говорят пытался. Давно. Не пустили — без бумаг приехал.
Я кивнул и ничего не сказал.
* * *
Иногда думаю: а что если бы пустил? Нарушил правила, махнул рукой, сказал — езжай, добрый человек, с богом?
Может он нашёл бы в городе работу. Может помирился бы с женой. Может жил бы тихо — огород, рынок, воскресная таверна. Никакого Шервуда, никаких стрел, никакой легенды.
А может и нет. Может такие люди всё равно приходят туда куда должны — просто разными дорогами.
Не знаю.
Знаю одно: в ту ночь я делал свою работу. Соблюдал правила. Был на посту.
А он поехал в лес и стал легендой.
Меня по-прежнему зовут «эй ты у ворот».
Такова жизнь.


IV. Рыжий
Мемуары коня
Голос того, кого не упоминают
* * *
Меня зовут Рыжий. Хотя какая разница как меня зовут — люди в любом случае не спрашивают моего мнения. Они вообще редко спрашивают мнение коня. А зря.
Я видел всё.
* * *
Начну с того что хозяйка моя — мать Нибора — женщина хорошая. Овёс не жалеет, руки тёплые, никогда не дёргает удила без причины. Двенадцать лет я жил у неё и думал что так будет всегда.
Потом пришёл Нибор. Я знал его с жеребячьего возраста — он тогда ещё бегал по двору в коротких штанах и угощал меня яблоками. Хороший был мальчик. Яблоки давал целые, не огрызки.
Но в ту ночь когда он пришёл на конюшню — это был уже не мальчик с яблоками. Это был мужчина с пустыми карманами и полными глазами. Я таких видел. Обычно от них одни неприятности.
Он долго стоял рядом и чесал мне за ухом. Я терпел.
— Рыжий, — сказал он наконец. — Выручай.
Вот оно, подумал я.
* * *
Дорога до Нотингема неплохая. Я её знаю — хозяйка ездила на рынок каждую пятницу, методично, без приключений. Яблоки туда, деньги обратно. Понятный маршрут.
С Нибором всё было иначе. Во-первых он сидел в седле как мешок — не мешок с зерном, а мешок с сомнениями, что значительно хуже. Зерно молчит. Сомнения ёрзают. Во-вторых он всю дорогу разговаривал. Не со мной — в пространство. Строил планы, отвергал их, строил новые.
Я слушал и думал: новая жизнь у людей всегда начинается ночью. Почему не утром — непонятно. Утром светлее, теплее, и харчевни открыты. Но нет. Люди выбирают ночь.
* * *
У ворот Нотингема я сразу понял что въезда не будет. Стражник там стоял с таким видом, будто это были его личные ворота. Мы развернулись. Я, честно говоря, не расстроился. В городах плохо пахнет и мало травы.
Нибор вышел из таверны нетвёрдой походкой. Потом почему-то полез в седло.
— В Шервуд, — сообщил он мне.
Я вздохнул. По-лошадиному — медленно, из глубины.
Ну в Шервуд так в Шервуд, не сказал я, потому что не умею говорить. Но подумал именно это.
* * *
Шервудский лес ночью — это отдельная история. Темно, сыро, ветки норовят задеть по морде. Я шёл осторожно, выбирал дорогу — Нибор в своём состоянии дорогу выбирать не мог.
Потом он слез с меня, лёг на землю и уснул. Я постоял рядом. Поел травы. Подождал.
Утром он нашёл тот рог. Я смотрел как он трубит — с таким лицом, будто сам удивляется что делает. Из леса начали выходить люди. Много. Разные. Все одинаково голодные и одинаково готовые слушать.
Ну вот, подумал я. Началось.
* * *
Следующие два года были, скажем прямо, утомительными. Набеги, переходы, ночёвки в лесу. Люди бегают, кричат, звенят железом — а я стой и жди. Потом везти. Потом снова стой и жди. Овёс давали нерегулярно.
Нибор хотя бы чесал за ухом. Это я засчитываю в плюс.
Потом пришёл тот писатель с пером за ухом. Странный человек — лошадей не боялся, подошёл сразу, угостил морковкой. Хорошая морковка. Я проникся.
Утром Нибор почесал меня за ухом и сказал:
— Рыжий, теперь я Робин Гуд.
Я посмотрел на него. Он выглядел примерно так же как вчера. Небритый, немного усталый, с той же виноватой теплотой в глазах. Но что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Как будто человек наконец нашёл правильное седло и понял что ехать можно.
Ну и хорошо, подумал я.
* * *
Меня в легенде не упоминают. Ни в одной версии. Робин Гуд есть. Его люди есть. Шериф есть. Меня — нет.
Я не обижаюсь. Кони вообще не обижаются — это требует слишком много энергии которую лучше потратить на траву.
Но если бы меня спросили — а никто не спросит — я бы сказал вот что:
В ту ночь когда он пришёл в конюшню с пустыми карманами и полными глазами, я мог бы упереться. Старый конь, ночь, непонятно куда и зачем. Имею право.
Но я пошёл.
Может поэтому и есть легенда.
Не благодарите.
* * *
Хозяйка кстати так и не узнала куда я ездил. Он вернул меня через три дня — тихо, ночью, овса насыпал двойную порцию. Хозяйка утром посмотрела на меня внимательно и сказала:
— Ты где был, лохматый?
Я промолчал.
Некоторые истории лучше оставить между конём и легендой.


V. Вальтер Скот
Записки человека с пером за ухом
Кульминация. Голос того, кто дал легенде имя
* * *
Я пишу это в маленькой комнате над таверной в Эдинбурге. За окном дождь — здесь всегда дождь, это Шотландия, другой погоды не завезли. Свеча оплывает. Перо скрипит. Вино так себе.
Но историю эту я должен записать. Настоящую. Не ту которую все знают.
* * *
Начну с признания.
Робин Гуд — моя лучшая работа. И моя главная ложь. Не в том смысле что я выдумал его целиком — нет. В том смысле что я выдумал из него то чего не было, убрал то что было, и назвал это литературой.
Так делают все писатели. Просто не все признаются.
* * *
В Шервуд я попал случайно. Ехал с юга на север, лошадь захромала, ближайшее жильё оказалось таверной на опушке леса. Таверна была грязная, эль плохой, хозяин молчаливый. Зато дёшево.
На второй день ко мне подсел незнакомец. Среднего роста, небритый, с руками человека который много работал но давно не работает, и глазами человека который много думает но не всегда в правильную сторону. Он посмотрел на моё перо — я всегда ношу перо за ухом, привычка — и спросил:
— Писатель?
— Бывает, — сказал я осторожно.
— Выпьешь? — спросил он.
— Почему нет? — сказал я.
Так мы познакомились.
* * *
Его звали Нибор Дуг и он был худшим разбойником которого я когда-либо встречал. Не в смысле жестокости — жестокости в нём не было совсем. В смысле профессионализма. За три месяца в Шервуде его люди ограбили семь деревень, четыре амбара и один монастырь — причём монастырь случайно, перепутали с постоялым двором в темноте. Улов был смехотворный: бобы, рожь, несколько кур и один поросёнок который сбежал ещё до того как его донесли до лагеря.
— Это разбой, — сказал я дипломатично.
— Это выживание, — возразил Нибор.
— Это плохое выживание, — уточнил я.
Он не обиделся. В нём вообще не было обидчивости — редкое качество, я таких людей ценю. Он посмотрел в свою кружку, потом на меня, потом снова в кружку.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Но что делать — ума не приложу.
* * *
Вот тут я должен объяснить кое-что важное про писателей.
Хороший писатель — это не тот кто красиво пишет. Красиво писать может любой после третьей кружки эля. Хороший писатель — это тот кто видит историю раньше чем она случилась. Смотрит на человека и понимает: вот здесь зерно. Вот здесь — если правильно полить и не затоптать — вырастет что-то настоящее.
Я посмотрел на Нибора Дуга и увидел историю. Не ту которая была. Ту которая могла быть.
* * *
Мы говорили три вечера подряд. Я слушал — про казино, про плуг, про жену которая уехала к тёще, про стражника у ворот Нотингема, про вермут, про рог оленя, про людей которые вышли из леса и почему-то поверили.
Он говорил, а я думал. Делал заметки на полях салфеток — хозяин таверны смотрел неодобрительно, но молчал.
На третий вечер я сказал:
— Нибор, ты грабишь не тех.
Он поднял глаза.
— Бедные люди — они такие же как ты. Проигравшие, выгнанные, закрытые воротами. Ты отнимаешь последнее у тех у кого и так почти ничего нет.
Долгое молчание.
— А богатые? — спросил он наконец — осторожно, как будто сам боялся этой мысли.
— А богатые, — сказал я, — не заметят. У них много. Ты возьмёшь сотую часть и они даже не почешутся. Зато те кому ты отдашь — запомнят. Расскажут детям. Дети расскажут внукам.
Нибор смотрел на меня.
— Это другое, — сказал он медленно.
— Да, это совсем другое, — согласился я.
* * *
Про имя — это была моя идея, признаю честно.
Нибор Дуг — прекрасное имя для человека. Для легенды — никуда не годится. Легенда требует звука, ритма, того чтобы имя само просилось на язык и оставалось там.
Робин Гуд.
Я произнёс это вслух и почувствовал как оно встаёт на место — как последний кусок мозаики, который искал весь вечер.
— Звучит, — сказал Нибор подозрительно.
— Ещё как звучит, — сказал я.
— Но это же неправда. Меня зовут иначе.
Я посмотрел на него с той усталостью которая накапливается за двадцать лет писательства.
— Нибор, — сказал я терпеливо. — Правда — это то что остаётся когда история отстоится. Имя — это просто сосуд. Важно что внутри.
Он думал долго. Потом кивнул.
* * *
Вот чего я не написал в книге.
Не написал что в первую ночь после нашего разговора Нибор — уже почти Робин — сидел у костра и плакал. Тихо, почти беззвучно, глядя в огонь. Я не подошёл. Некоторые моменты требуют одиночества.
Не написал что он попросил меня передать письмо жене. Я передал. Что в нём было — не знаю, не читал. Это было не моё.
Не написал про старого рыжего коня который смотрел на всё это с таким достоинством что мне было неловко за собственный вид.
Не написал про стражника у ворот — хотя именно о нём я думал больше всего. Этот человек, сам того не зная, написал первую страницу легенды. Просто делал работу. Просто соблюдал правила. А история взяла и завернула там где он стоял.
Я хотел найти его и сказать об этом. Но не нашёл. Такие люди не остаются на месте — они всегда на посту, всегда у следующих ворот, всегда в дожде и темноте.
* * *
Когда книга вышла — успех был оглушительный. Робин Гуд стал легендой быстрее чем я ожидал. Люди хотели героя — и я дал им героя. Люди хотели справедливости — и я дал им справедливость. Люди хотели леса, стрел, зелёных плащей — ну, это я немного приукрасил, признаю.
Нибор прочитал книгу. Прислал мне письмо из двух слов:
Узнаю. Спасибо.
Я перечитывал это письмо много раз. До сих пор храню.
* * *
Меня спрашивают на литературных вечерах: откуда берутся легенды? Как рождаются герои?
Я улыбаюсь. Говорю что-то про народный эпос, про архетипы, про коллективное бессознательное. Умные слова, все довольны.
Правда проще и неудобнее.
Легенды берутся из казино в деревне Локсли. Из проигранного плуга. Из жены которая собрала чемодан за одно утро. Из стражника который просто делал работу. Из старого коня одолженного у мамы. Из тёщиного вермута выпитого залпом у чужих ворот.
Из человека который лёг на землю в ночном лесу и сказал чертям привет.
А писатель — он просто сидел рядом. Слушал. Записывал на салфетках.
И вовремя подсказал как это называется.
* * *
Свеча догорает. Дождь не кончается.
За окном Эдинбург спит и видит какие-то свои сны — наверное тоже про легенды, про закрытые ворота, про людей которые нашли себя не там где искали.
Я беру чистый лист.
Перо скрипит.
Где-то там, в каком-то лесу, чья-то новая история уже началась — и пока не знает об этом.
Моя работа — успеть.