Хладея

В глухом хрустале повторённого хода,
Где каждый изгиб — вещий знак на стене,
Клубится немая, как хор кифареда,
Спираль из артерий и призрачных пен.
То ль арфа, то ль пагода в хрупком затворе,
То ль Кронос, глотающий пыльный кварцит.
Здесь нимфа восходит в холодном фарфоре,
И каждый её поцелуй — сталактит.

О, тихое буйство сухого тростника,
Растянутый миф, что не знает конца.
Здесь мышца болит, но лоза ежевики
Цветёт слепотой золотого тельца.
И стынет в гортани тоска Гименея,
И флейта сверлит позвоночный хребет.
Мне чудится: Врубель, свой век холодея,
Рисует всё тот же лазоревый бред.

Кругами, кругами — спиралью тугою,
Где пальцы без плоти лелеют песок.
Здесь чистая дева с печальной скулою
Вдруг станет Медузой, что мечет клубок
Кишащих химер. И стыдливо прикрыта
Глазница слезами густого свинца.
А храм Афродиты скрипит, как корыто,
И нету предела багряным кольцам.

Здесь морфий страшнее своею свободой —
Он горечью пенится в каждом стихе.
Ты веришь, что вышел к нетронутой воде,
А входишь всё в тот же колючий репей.
И стон согласных — как скрежет задвижек:
«Хрустально!» — но пальцы в мельчайшей трухе.
И тает в зрачках обречённых бесстыжих
Лик Вечной Жены на немом ворохе.

Так что же мы крутим, сквозь панику ночи,
В слепом футляре бесплотного «я»?
То ль арфы струну, что пронзительней клочьев
Стыда и молитвы вчерашнего дня?
Ответа не жди. Лишь сухой смех в остроге
Стихающих клиросов гулких колонн.
И катится в пропасть на мягкой дороге
Хрустальная гиря... И спит фараон.