Поэзия том 2

ТОМ ВТОРОЙ

















СТИХИ И ПОЭМЫ
НАПИСАННЫЕ НА ЯЗЫКЕ ИДИШ
В РУССКИХ ПЕРЕВОДАХ АВТОРА

© - L.B.




ТАК ЧУДЕСНО НИКТО ЕЩЕ НЕ ЧИХАЛ
Его творчество дышит не одной только поэтической мощью, но и глубокой верой в язык идиш, в долговечность и в будущее нашей словесности. Для меня большой радостью было читать и слышать идиш Беринского, наполненный новым звучанием, я бы сказал «современным», но этого недостаточно, потому что новое это звучание ещё и удивительно старое. Лев Беринский — поэт с какой-то особой интонацией, говорит он по-новому и очень по-своему, а вместе с ним, нет, это из него говорят, спешат выговориться целые поколения еврейских поэтов, поколения.
Есть в нем ещё одна редкая черта — простая мудрость, которую я ощущаю в его творениях. Когда-то в Чикаго был предпринят, можно сказать, организованный бойкот против Карла Сендберга со стороны науважаемейших местных поэтов: слишком, мол, прост, простонароден, разве это поэзия? В том же Чикаго был тогда молодой поэт Кемберг, он стал на защиту Сендберга и сказал: „What a joy, the joy be a poet and not remain a jackass“ — что в свободном переводе означает: "Как здорово быть поэтом и не остаться при этом ослом".
У Беринского я обнаружил народную мелодию – то ли бессарабскую, то ли литовскую – которая не оставляет его ни в одной написанной им строке. Факт, что быть писателем и быть мудрым – особенный дар.
Вот я и думаю, хорошо бы нам взять этого Беринского и отправить по городам, по Америке, пусть бы он говорил, рассказывал,  о себе, а главное – читал бы им свои тексты.
В текстах Беринского свободная ассоциативность образов сочетается со строжайшей дисциплиной. Он поднимает прозаическую строку до поэтической просветлённости и нежности. Он дышит историей – миром вчерашним, сегодняшним, завтрашним – и всё это вместе придаёт его творчеству непривязанность к календарю, долговечную надвременность, а это вещь поистине редкостная в искусстве. Его небольшое стихотворение "Проект памятника моему отцу при его вечной жизни" заканчивается громким чихом его отца в году две тысячи восьмидесятом: "А-а-аап-чхи!"
В еврейской литературе так чудесно ещё никто не чихал.
Иче Гольдберг. "Лев Беринский. Неизбывная мощь словесности идиш в новом содержании".  "Идише культур" Нью-Йорк, 2000 г.

КНИГА
"НА ПУТЯХ ВАВИЛОНСКИХ"


























тамо седохом и плакахом,
внегда помянути нам
Сiона; на вербiих посреде
eго обесихом oрганы
нашя. Яко тамо вопросиша
ны пленшiи нас о словесех
песней, и ведшiи нас о
пенiи; воспойте нам от
песней Сiонских.



Сборка "СВЕРКАЮЩИЙ МИР"
* * *
Ах, весёлый сверкает и вертится мир, и небесное солнце
светит так, что в горах ледники
тают, а люди,
которые больше не умирают (а правду сказать,
так никто никогда и не помер) – эти вечные люди
бегут сломя голову, счастливы и легки.
Доктор Ландау всегда полагал, что Вселенная наша
с каждым днём всё странней, его "странная
Вселенная" – термин научный, а не поэтический троп!
Доктор Ландау, где вы сейчас?
На развилках космических троп
подыскали себе ли иное пространство –
без земного вращения,
головокружения,
болей в сердце,
душевных смут? –
без любви и страданий планету, и – плюнув на эту
с высот, и в бинокль не прозреваемых тут, –
эмигрировали, опять же Лейб-Довид Ландау,
без права на возвращение, а куда уж нибудь
в кой там Альфа-Центаврланд... Ау...
Ах, суета этих знойных сует, эти реки вокруг и цветы!
Полюс Северный, остров Бахрейн, кипарисы в Крыму,
две Америки...
Благословенна, благословенна будь ты,
солнцем облитая планета – минералов и лирики.








НТР – НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Устройство доить облака или зубы почистить
выпускается как полуавтомат
из лучших – а чёрта ль в них? – полимеров
(химик знает, что сие означает).
Трехсотместный кладб;щ поставщик раздирает
атмосферу в лохмотья,
они сыплются вниз, точь в точь лепестки незабудок и роз,
а мы ловим их и латаем, осчастливлены,
наши ими в дырах штаны.
Вопрос:
– Человек, куда мчишься, когда спишь, чем упоён? – упоён
Научной я Революцией!
– А что ты имеешь в виду, рай земной? – я имею в виду
Техническую Революцию!
– Ага, ну и что придёт с этой научно-технической ре...
– Революция!
–Ах, романтика слов, ностальгия по невозвратному детству:
No pasaran!
Rot Front
Даёшь!
Н.Т.Р.!
А Земля что кофейная мельница вертится, мелет
божий космос кругом  – свет, материю, звёзды, атомы –
их пуская на пол-автоматы и пол – на томаты.












ВАЛЕНТНЫЙ И СЛАДОСТНЫЙ СОН
Ах, счастливейший сон человечества – яркий дисплей,
подключённый к сознанью сновидца, Д.И. Менделеева!
Он, проснувшись, представил нам грёзу в таблице своей,
и с тех пор мы живём во вселенной, что спит в голове его.
Фрагментарно-цветной, как у пчёл, весь в квадратиках смур.
И торчат в мозговицах, как соты, квадратики эти
у людей, у детей и собак или даже у кур
с жалким их интеллектом –
никудышным в XX-ом столетье.
La vida es sue;o, – сказал ещё Кальдерон,–
жизнь есть сон.
Ты проснись, чудотворец, рассыпь свой мираж, пелену
изотопов, песков SiО2, морей Н2О – как в кассетах…
Ах, да будет мне пухом постель: я готовлюсь ко сну,
где земля наша – солнце, а люди земные – бессмертны.
Подкрепите меня вином, освежите меня и т.д. ,
ибо я от любви – не от мудрости – изнемогаю
и, уже засыпая, во внешней, воздушной среде
первый сдвиг, то есть ласточку сна моего замечаю:
изменяется тихий ландшафт, вещество и тела,
а вокруг – из гнезда элементов, из каждой ячейки
за медовым взятком, как в раю, вылетает пчела,
и апрельское облачко землю кропит, как из лейки...








.
РАКЕТИЗАЦИЯ И ГНЕВ ТИХОЙ ПРИРОДЫ
Сотни, тысячи лет пчелы дружно садились на розу,
и роза покачивалась под ветром и баюкала их, как дитя…
Сегодня пчела совершенствует аэродинамику тушки:
 фюзеляж у неё протяжённей, хоботок – длинней и острей,
и жало её выдвижное – кормовая тяжёлая пушка
с грузом ядерных бомб или ядом, целой радугой батарей.
Ракетизация!
У цветов своё средство – мутация.
Тюльпаны, к примеру, лепестки удлиняют, воздев
так, что чашечка
– выше в семь раз, и торчат в ней тычинки и пестик –
расщепляющаяся головка, шедевр USAF .
Когда я поблизости вижу цветок, у меня – что за чёрт! –
ощущенье, будто я под прицелом, я – Бейрутский аэропорт.
Опасайтесь загородных прогулок в мае, да и в августе тоже,
по росистому лугу с мотыльками, с травой-муравой: миниатюрные взрывы, сраженья, атаки, о Боже,
всё вокруг норовит стать ракетой: дрожит, рвётся в бой.
Муравей – и тот обретает пару крыльев и грозно страдает
                метеоризмом…
Проходите скорей, чтобы вас не спутали пчёлы
с подсолнухом, полным нектара… ах, поздно: летят…
ах, поздно: тяжёлые капли… ваша кровь… или мёд… или яд...
               








У НИКИТСКИХ ВОРОТ
Он один, только он, К.А. Тимирязев с его фотосинтезом,
изучая и фантазируя,
стал причиной того, что творится вокруг: вдруг
опьянела земля, каждый склон под Москвой, каждый луг
золотыми покрылся цветами, безобиднейшими вначале
одуванчиками – Taraxacum officinale.
Всю Россию устлала, похоже, экспансия пьяных цветов.
Поезда у разъездов буксуют, затор поездов.
И зелёная зона, озоновый пояс столицы
стал оранжевым, красным от жёлтых стеблей, а в тени
полукруглых эстрад
или станций метро вечерами, качаясь, стоят
или навзничь лежат отключённые люди – их лица
грустно выпачканы пыльцою, особенно нос.
Мой отец говорит: не наш воз…
Он имеет в виду: не наш воздух они поглощают, ползучие
эти канальи
Taraxacum officinale,
не наш драгоценный по нынешним дням кислород.
А тот -
К.А., сам в хламиде, давно на земле уж не житель,
а только "Борец и Мыслитель" ,
стоит с голубком на плече – у Никитских Ворот.











ПЕСНЯ
(для голоса и стиральной доски)
Останкинская башня расцветает – как цветок лотоса –
раз в году.
Я присаживаюсь на свой на складной табуретик: время есть, подождём...
Останкинская башня в голубых своих радиолоконах –
красавица с крашеными волосами, в бикини, смутивших
пустой и осенний пляж.
Останкинская башня – моя мама, девочка Рухл
из двадцатых годов.
Останкинская башня –  не нашедшая меня
на земле любовь.

ГРЁЗА
Утром все увидали: небывалое белое облако
встало на самом краю, закрывая собой горизонт
от голубенького леска до сверкающей солнечной ТЭЦ.
И никто не бежит, не идёт и не едет оттуда.
Лишь позднее, когда аэробус, летя стороной,
зацепился и врезался в склон белоснежный, с поддоном, –
кто-то, кажется, понял, что это и вправду гора
или, лучше сказать, воплощённый мой сон полуночный.
И теперь
они ищут меня – то ль спросить с меня, то ли просить
пробурить им в горе ну хоть парочку узких туннелей…
Но я – прячусь от них: я совсем уже занят другим,
я грежу о море лазурном
у подножья горы моей – с город величиной.


ВЕЧНОЕ ШОУ
Марш-фюнебр. Интервидение. Скорбное шоу.
Всё как положено – пышные розы, горючие слёзы,
белый, в стиле ампир, катафалк, и балконы,
переполненные людьми, возбуждённые толпы
и снующие тут же псы и коты. Везут Саваофа.
На щеках полыхают румяна. Весь набит формалином,
набальзамирован и прекрасен, как грёза
в цветном телевизоре, что в комнатёнке грохочет
час уже с лишним, с тех пор, как жилец в окне увидал
первый протуберанец процессии — и как ослепший
вдоль стены, не спуская с экрана счастливого взора
и уже различая себя, на проспекте входящего в шоу —
ушёл.
А шоу тянулось вдоль улиц и в высь — в разноцветные волны эфира
с тремя вертолётами, девятью в небесах телекамерами
и ретранслятором
вставшей Луны, подающей сигналы SOS.
И ни один мавзолей среди звёзд, ни один во Вселенной
погост,
ни один крематорий на Земле и вокруг, ни могила, ни щель,
ни Провал в Машуке, ничего
— о вечное шоу! — принять не желали его.
Ноябрь, 1982







СРЕДНЕВЕКОВАЯ КОСМОГОНИЯ
Вокруг малого, с город, пространства, обнесённого плотной орбитой
стены крепостной, по которой могла бы промчаться
боевая, как песнь, колесница, запряжённая буйной шестёркой –
боевая, как песнь, колесница, запряжённая буйной шестёркой
мчится
по стене – а на башне стражник уснувший сидит.
Кое-как дотащившись на клячах, на подводах и фурах,
на кучах мешков, до отказа наполненных пшеницей и воздухом,
мы сползаем на землю и смотрим, как хлопцы и кнехты
разгружают повозки, я стою в стороне и позёвываю, и шилом
прокалываю мешок за мешком – и струится
пшеница в подшипники ржавой орбиты, а воздуха струйки
вырываются грозно и, как пушечки, в клочья разносят эмаль
небосвода и круг горизонта в глухой
безвоздушной Вселенной.
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ФОНТАНЫ
Смотрят, думают, толкуют:
где глашатай короля?
С'под земли всё брызжут, дуют
струйки тонкие огня.
Нет глашатая, не слышен
дальний топ. Неделя. Две.
А фонтаны – выше крыши
скоро будут...
Ходят, дышат
короля без в голове.
Стороной обходят дырки,
горе-всадника кляня.
Замечают на затылке
у себя, да и у милки,
гной и ранки от огня.
Вот и снег. Природа – с нами.
Бодрецом шагают вновь,
радуясь, что только пламя
бьёт с'под почвы, а не кровь.
ЧЕРНО-КРАСНЫЙ ГРИБ
Животные не отличают ландшафт от фата-морганы.
Корова вступает в болото – оно её тянет ко дну,
а ей представляется, будто плывёт она в волнах
голубого Дуная, и от счастья мычит, наяву.
О, это счастливое "М-м-му-у-у-у-у-у "!
Сознание – опухоль на теле безмолвной природы.
Homo, то есть человек – он совсем не живёт:
он всю жизнь размышляет о жизни, пытаясь представить
себе свою смерть, да и после что там его ждёт.
Сознание – канцерогенная оспа, чума.
И уже появились дельфины в морях, испытывающие
ностальгию
По мысли, тоску по общенью с людьми; и уже ЭВМ
Разработана некая – программа для диалога
человека с собакой; и гусь (о, римский прославленный гусь!)
подсмотрел и наловчился уже понемногу
клювом кран открывать – я этого гуся боюсь!
Что за рёв, что за клёкот и плач, что за гогот и стоны,
и рычание, блеянье смешаются на земле,
когда всё, что живое, что бубонною sapiens стало, –
вдруг увидит на небе дикий гриб черно-красный во мгле.






НОВЫЙ РАЙ
Шестеро белых, вроде киноартистов, аккордеонистов
на эстраде играют весёлую румбу, мотив
La Fiesta – и светлые слёзы текут и сияют
на лицах у трепетных душ, прибывших сюда
с земли, где вчера ещё праздник кружил их – фиеста…
Концерт окончен. Старый Енох провожает их в рай
и подводит к воротам, на арке которых
 

ИСТЯЗАНИЕ СОЛНЕЧНЫМ СВЕТОМ
Я осматриваю музей, арсеналы доспехов, оружия:
чем ещё меня в панику можно вогнать, век за веком запуживая?
Я на улицу выйду: в окрестностях, в солнцем залитой дали и шири
вопросительно ждёт меня всё что ходит, летает и ползает в мире.
Это мой, а не чей-нибудь мир. И никто не страдал так доныне
на земле под плафоном с этой лазерной лампой,
подвешенной
посередине.
ЭКСПЕРИМЕНТЫ: СОЛНЦЕ И ПРОЧИЕ ПЕРВОЭЛЕМЕНТЫ
Солнце на рельсы кладём – поезд переезжает
как лужу его, по самые поршни в лучах.
Ночь на рельсы кладём – поезд въезжает,
как сверкающая субмарина, в непроглядность небытия.
Мойшу на рельсы кладём – поезд упёрся
в плечи его ив пах, и раскричавшись – ах! ах! –
крыльями бьёт, как гусак, и подскакивает на месте…
Мойше с рельсов встаёт, ухмыляясь: "Ну давай увже... Ну, праижай…”


МЕЗУЗА
кусок глины засохшей
с шук Кармеля , с моей левой подошвы,
я над дверью гвоздочком прибью: наконец у себя!
Окаймлю золотой вечной цепью, как чудное зеркало, –
кусок глины засохшей на правой подошве – замес
бессарабских, донбасских, смоленских, подмосковных, балтийских
чернозёмов, суглинков, болот –
и прибью над столом, где ночами, с коркой хлеба в руке,
стану вновь и подолгу всматриваться до глубей
в жизнь изжитую вчуже мою.
А на рассвете
выбегать, как мальчишка, во двор, или, может, в пустыню,
где с-под пяток
золотые песчинки взбрызгивают в божью высь.












ВИЗИТ

Ночью в комнату входит ко мне
Иисус Христос. Его лико
сияет и освещает
все углы. Мышка
осеняет себя троеперстием правой передней
лапки. Со страху
не может, бедняжка, в норку попасть и готова
к крещению в ванной или раковине, хоть хлоркой.
Паук с паучихой
думают, кажется, что это пришёл
затейливый бадхен  с его шутками, штуками, шустро
становятся рядом
под хупу  с электрическим проводом посередине
и обнимаются – так, как это умеют
одни пауки, и он ей показывает под полою
мясистую муху.
– Марина! – тормошу и бужу я супругу, –.Марина!
Марина,
– хоть сама необрезанна – переворачивается, задрав край одеяла,
с бока на бок – и оголяет перед Ним две лядвеи свои.
Я в ужасе.
В памяти, как утопленник, грузно всплывает
Пендерецкого святый мотив, и кричу:
PARATE VIAM DOMINI,
RECTAS FACITE IN SOLITUDINE SEMITAS DEI NOSTRI...
Дети ломятся в дверь: Папа! Папа! Что там горит?

В окнах – тёмное мирозданье. Семь мышек, я и Христос
жадно смотрим, как паук с паучихой
катаются по полу, ворочаются и высвободить не могут
пятнадцать страстных своих с половиной
оставшихся ног..
ОСЕНЬ
Николай, Божий служник, свой рассыпал букет
над Рош-Мешех.
Смоленск – в окаймлении льнов – голубой,
Рязань – в листопадах, в листве золотой,
Русь Московская от Йех;зкла – что твой факел пылает.
Он летит, в небесах заблудившийся поп, он хохочет во гневе:
кто сказал, будто три – одному не равны? Триедин!
Он плутает и машет руками, внизу под собою
свой домишко и дворик опять не находит,
в котором родился, юношей стал,
цветоводом удивительным стал! –
П;тара, сладостный воздух, южный климат, Малая Азия…
КРЕДО
О как солнечна и тениста и ветрена, смутна
игра листьев в лесу,
и меня она дразнит сильнее чем фея Недам –
если б в листьях сидела.
Будь я император Траян, я издал бы – во-первых –
декрет обязующий каждодневно команды спецназа
прочёсывать парки и рощи, сады и леса,
ни один чтобы лист на деревьях не оставался –
только иглы да сучья.
Или же – во-вторых –
чтоб на дереве каждом, на всяком сращенье и ветке
понасажали в зелёные эти воздушные сети
медлящих дев и стайки божьих коровок,
красной россыпью расползающихся по их волосам,
по рукам, нежным персям и дальшеньки, до...
И это и было бы моё генеральное Credo,
притом совпадающее с "Программой ЦПКиО ".

Москва, март 1986
ЛЕБЕДЬ
Тяжёлый тучный птах летит и высям внемлет.
О воздух не шуршит, в бесшумном гуле дремлет.
Крылами вкось, ног втянутых не рассмотреть.
Не дышит, или так, быть может, дышит смерть.
Что хочет сей мираж? Что за беду пророчит?
Тяжелогрузный птах летит на юг, на Сочи
и дальше на Моздок, на Бирму, где монах
ему приснился... Ах,
кто даст ответ? Никто. Такой вот мёртвый птах.
САМ СЕБЕ ЗА РУЛЁМ
Уходит жизнь – шоссе на этом круглом свете,
вдаль между двух холмов зелёных велотрек,
а велосипедист, он знай педали вертит
и озирает ширь: уходит жизни век.
В дни скрежета ракет и финиша эпох
даю себе порой свернуть к откосу стога
услышать в тишине Светланы сладкий вздох,
и снова – в путь, в простор насколько хватит ока.
И всё быстрей... И там, на сгибе сфер уже
становится лучом над бездной и парами
и светится во мглу пролёгшее шоссе,
указывая путь в страну, куда пора мне...
И я, вперёд рванув: а ну-ка, а смогу ль? –
сам, вскинув две руки – а хуль? – бросаю руль.






















ФИЛОСОФИЯ
На себя это тело, точно тесный башмак,
я напялил как шмок,
и всю жизнь, в одном башмаке, ищу парный башмак.




Сборка "MITHUS JUDAICUS"
К ТЕОРИИ КВАНТОВ. СВЕТ
Свет рассеивается – полагали – диффундирует, начиная
с первых зорь и до позднего вечера, а уж к ночи
сходит на нет.
Всё не так: свет
на протяжении дня сгущается
меркнет,
чернеет,
а кристаллы земной атмосферы, сконцентрированная вода
начинает сверкать в этой мгле так контрастно и ярко,
 что люди говорят:
звезда.
Но смотрите, однако: на экваторе, в знойной пустыне
на рассвете, и в течение суток, и так из года в год –
ни дождинки, ни росиночки с неба, ни божьей слезинки,
только огненные аэролиты, летящие вниз.
И это наводит на мысль,
что не так-то всё просто, что не все
 – в лучшем случае –
звёзды
из себя представляют воду или кристаллический лёд.
Так вот: о внез;мном генезисе звёзд
сообщают нам с древних времён и поныне
наблюдатели неба – такие,
как Птолемей,
Галилей
или дед мой Срул Фикс, что застрянет, бывало, на базаре
в Тигине
перед ярмарочным телескопом – ад бо мошиах,
то есть до прихода Мессии, вот ведь настырный еврей! –
и подробно исследует дальние дымные горизонты
(в перевёрнутую трубу!) – всего за 5 лей.

СУДЬБА ОДНОГО ОТКРЫТИЯ
Косте К-ву
Я, кишинёвский байстрюк, на окраине с подлинным дивом –
кукурузным раздольем за водным бассейном
“Локомотивом”,
где, бывало, в полях до полуночи жарили мы кочаны,
как африканцы, при космическом блеске Луны,
каменистой, рельефной её стороны, точно взятой
из книжек, –
я, однажды умяв с голодухи штук семь кочерыжек,
уснул – и открыл, что обратное полушарие сателлита –
настоящие джунгли, и лианами так перевито,
что войдёшь,– и пойдёшь
в них плутать, как на нашей земле Агасфер...
НТР,
слава богу, нам всем показала и разъяснила,
что Луна есть Луна, и другая её сторона
точно так же мертва и пустынна, и болидами испещрена.
Фотография эта развеяла детскую дурь мою!
Но я думаю,
что теперь-то лишь и начнётся там вегетация,
то есть бурное произрастанье деревьев и трав...
Ты-то как полагаешь: прав я? неправ?







МОЙ СТАРШИЙ БРАТ
Старший брат мой, земля ему пухом, был невинен душою
и телом,
когда он влюбился в Полину, в “хвост”, по моде, её золотой,
и стал как дитя увиваться за ней… Но Полина его не хотела.
И вот под вечер как-то, в начале апреля, душной весной,
провожая на танцы её, в Дом офицеров,
мимо красных витрин и обсаженных птицами скверов,
он прям вкопанный встал у перил над рекой и нелепо,
как стерх
озираясь и ногу задрав,– сиганул через верх.
Но пока он летел (а девушка там ему что-то
вслед кричала, свесившись, но за ветром не было слышно,
так что вспять повернуть к ней пришлось ему и опять,
как обычно, её догонять, потому что Полина
с диким воплем бежала уже по бульвару, а на углу
ДОНУГИ  пропала в толпе, он искал её в парке
и на дальних ставках, и в полях, где уже колосилась
июльская рожь, и в посадках, где верхушки дерев,
облетая, считай, что готовились к первому снегу),
словом, пока до воды долетел – Кальмиус заиндевел,
и он грохнулся только об лёд, как бревно, но вскочил,
но, конечно, сломал себе ногу….
Но, конечно, Полина
согласилась на радостях – и теперь как два голубка
они мирно живут, есть у них уже дети, дай Бог им
всем меня пережить…
Новости: мать говорит, что, мол, старшего брата
никогда у меня, говорит, не бывало, а стоит к отцу
подойти с этим самым вопросом – только крякнет да плюнет!





ПОД СОЛНЦЕМ
И вся-то история эта – лапша на уши: Моисей
никакой не Законоучитель, а Соломон – тот не то что
Песни Песней своей не придумал – он, поди, и Андрея
Вознесенского не читал, или вот Александр
Македонский (небось Майкл, маклер Аронский!) –
тот в жизни
ни меча, ни коня не видал, бо ыв Бруклине дело
посолидней подыщет себе каушанский еврей,
чем прогулка ыв ихний тухэстический зоомузей!
Теперь вам понятно, что такое обозревать
историю человечества
во сне, под черешнями лёжа, в саду, в ароматном дыму
(прошлогоднюю сжигают листву), в местечке Флорешть,
где соседа справа, вот те на, зовут Моисей,
и орёт как скаженный, наставляет пацанчика Шуню
(небось Александр!), что, мол, кукурузу таскать
с чужих огородов – назвайца, омнюк, во-ро-вать!
А Соломон,
сосед слева, дорожник, зафугачивает на крыше
бесконечный свой гвоздь топорищем,
 тягомотный мотивчик
подмурлыкивая или дойну какую, с опохмелу, хозяин? –
“Йишок;ни меншикойс пиу ки тойвим дойдехо мий’аин...”
И дым, воскуряясь, в небесах застывает, как слайд,
и с историей нашего
дражайшего
человечества – полный all right!





БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ПУТЬ ЕНОХА
Ты спроси меня ночью, около трёх, когда выпрыгну
в страхе
из сна – так, что грохотом сердца тебя разбужу:
– Веришь в смерть?
Верю в розовый сад с золотыми павлинами – чинно
выступают из трав они и гуляют среди голубых
или чёрных тюльпанов, пылающих
на занозистых крепких стеблях; верю в поступь верблюдов
под накидкой шерстистой на островерхих, горбатых
двух шатрах Авраама – для него и для Сарры,
и отдельно от них –
для первого с нашей Земли и осевшего там на века
астронавта, что уже окликает, мне машет рукою
издалека….
БОТАНИЧЕСКИЕ ШТУДИИ
Вот он – дуб, сей библейский алон,
вырастающий на пути, когда разом замкнётся
ваших странствий всемирный маршрут –
будь он, мир ваш, лоскут
земли, заключённой опорами радуги, или орбита
космическая; вот он – ствол, рождённый стоять
зеленея 1000 лет, потому и служивший
надёжным топографическим знаком: о нём
грезили в дюнах верблюды, в небе – посланцы
дальних планет, в море – лазурным
ставший Кристофер Колон и его моряки;
вот он – Quercus Gigantum, который
– что же хотел я сказать?– да, тот самый, который
никогда не срубайте – лучше себе обрубите
обе руки.



MITHUS JIDAICUS
В горячей, как жажда, бессарабской ночи с кукурузными
зарослями
и сверчками
я спал с твоим вечным, Агарь, портретом в глазах,
и кле;стей, чем кровавая история человечества,
чем мёд и слюна,– тянулся наш поцелуй,
а когда я проснулся – я в мире не обнаружил
тебя: ящерка на моих сидела губах,
вся запыхавшаяся, добравшаяся, должно быть,
сюда из шатра Александра
Македонского, где одинокий
и утомлённый (вот! опять солдатня похабные песни поёт!)
обременённый
думой, освободитель народов
оборвал ей
 (как "любит не любит" гадают на майской ромашке)
хвост, но покуда она
доползла ко мне через тысячелетия, битвы и травы –
хвостик регенерировал, и теперь она предо мной
щеголяла всею красой, двумя лапками обнимала
мой нос и брюшком прилипала взасос…
Я глядел на неё как на девушку, больше с которой
нечего делать.
На листке из блокнота
(поэзию гравируют звёздным лучом!)
я нацарапал
кремешком ультиматум:
"Cogito, ergo es!"
И надел ей посланье моё, как пелеринку,
на чешуйчато-нежный загривочек, дал шлепка ей под зад –
и как ветром
сдуло её.

Начинало светать,
я уже собирался (с моею Агарью в затылке)
домой, когда – что там? з;ря? сборы? ага!–
до меня донеслись из-за дальнего горизонта
лязг оружия и полковая труба...
Похоже,
наглый мой меморандум там уже вручили ему!
Или всё же
то была не труба – а измученной жаждой коровы
предрассветное м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у?
ПО ЗАВЕТУ?
"...Я сказал им: крепкость их – сидеть тихо".
Исайя.30, 7.
Да, мы крепки – как камень, как гранит.
Но камень – он лежит или стоит,
лишь ворон на плетне готов сидеть,
притом не тихо, бо тиха лишь смерть.
Мы, значит, крепче смерти и ворон,
что каркают вокруг со всех сторон
на нас, о нас, а этот ворон, он –
ещё с тех пор, с Исайевых времён.







НА ПУТЯХ ВАВИЛОНСКИХ
Навзничь лежала она, разбросав две ноги, две руки,
две косички по двум сторонам лица – песчаного круга.
И ветер уже обдувал этот детский, казалось, рисунок
и разрушал
шею – слабый пунктир, а глаза
округлённо смотрели, моргали, чего-то от меня ожидали.
Невпопад, через юбку её земляную тянулась
археологическая надпись такая – бугорочек песка:

               








Я над ней наклонился, взял за пальцы и поднял – разом,
как ставят зеркало или картину.
Только глаза
округлённо остались лежать на земле
и смотрели, моргали и от меня ничего уже не ожидали.
Я её от себя отвернул, повернул
спиною ко мне, а лицом – на белеющий север.
И пошла она, ах, ошибаясь в шагах, с каждым шагом вздыхая
и от вздоха с песчаной себя осыпая, свой контур теряя, роняя
плечо,
бедро
колено –
так что вскоре лишь надпись как память о ней колыхалась
в неоновом воздухе на закатных путях вавилонских,
нетленно:



                К
                Н
                А
                Р
                Ф
                А
               Н
             А
















РИМСКИЙ КИНЕМАТОГРАФ
Еврей Мордехай получает свой шлем и свой меч.
Федерико Феллини висит в небесах с киногруппой
на трёх вертолётах
на высоте двух тысяч лет, и ждёт, когда император
рукою взмахнёт – и огонь полыхнёт
по семи освящённым холмам и большому, как холм, Колизею.
Ждать ещё им и ждать: золотушный поганец Нерон
ещё учит на пр;печке Альфу и Бету у ребе Сенеки.
Дивизия легионеров где-то у озера Чад
или в Заире: ловят маленьких львят и удят крокодилов.
Федерико закуривает: над ним в голубой высоте
вертится,
как вентилятор в первоклассном отеле,
фантастический горизонтальный крест или винт –
и цепляет плафон, и сыплются крошки лазури.
Федерико напяливает наушники: ах,
сердце вдруг защемило: из детства привет, ностальгия
по ушедшему миру: кларнет Бени Гудмана, ах.
Еврей Мордехай
на огромной арене готов
встретить льва как борец-бестиарий, как гладиатор.
Таким образом, ждать
недолго осталось Феллини – каких-то всего-то
лет тринадцать до полного бенца, до синих огней
Belle Epoque, всю из ядер и дырчатых вспышек .
Федерико ослабил на брюках ремень: кто тут видит его?
Две пары глаз следят за ним: Бог Саваоф
и я, Лёва Беринский: интересно ж узнать, чем закончит
Феллини
свой фильм и какой из двоих наблюдатель
свой поставит постскриптум ко всей этой долгой истории?..
Так что, читатель, гадать тебе до охренения:
кто – Господь или я –
автор сего божественного стихотворения?
P.S.
Еврей Мордехай
опускает свой меч не на голову льва, а на левое
своё запястье и перерубает себе с
                и
                н
                ю
                ю
                в
                е
                н
                у
               
               
                .












СИПЛЫЕ ЗМЕИ
С виноградной лозы и деревьев в саду Эйн-Геди,
или Козий Источник, с наплывов смолы, золотого
на пальмах бальзама,
с грузных гроздьев кип;ра, сладчайшего, как Соломон
Суламите был сладок, с ветвей и стеблей, сочных листьев
и бутонов – свисают торчком, всхлипнув, шмякаются в траву
сиплые змеи.
Из прогнозных, припадочных снов наяву Жанны Д’Арк
и карминовых стен монастырских, разрушенных швабскою чернью
и франконскою чернью,
и чернью Тюрингии и массива Шварцвальд,
то есть чёрной лесистою массой; ах, из скрипочки, вскинутой к небу
пятипалой рукой Паганини; ах, из стога с любимой моей
неглиже –
красной кожей как замшей шурша, выползают
сиплые змеи.
Из полёта “Союз-Аполлон” и космического, седьмого,
с росой воскресения неба Арават,– из морей и прибрежий;
из заветного ветхого рая или райского острова Хёрд,–
из искусственных почек и сердца, из пламенной крови –
брызжут струйкой из раны и, коркой покрывшись, хрустят
сиплые змеи.
Засвистать, загулять им охота, заплясать и заплакать навзрыд.
В дальний круг горизонта сползаясь –
очарованным хороводом
на хвостах как во сне приподнявшись, ждут во весь окоём –
но факир не пришёл, не очнулся ещё, в материнском устроившись лоне
или глубже ещё: по сусекам природы – разъят
на сто пять элементов по клеткам, как в гробиках детских
или в ящиках под рассаду чеснока и капусты… Сопят
в две ноздри, капюшон раздувают, знать ничего не желают
озверевшие,
офонаревшие,
остеклевшие на ветру,
от безмолвного рёва охрипшие сиплые змеи.
ЭЛЕГИЯ У РЫБЫНСКОГО ВОДОХРАНИЛИЩА
Фархад, сладкозвучный узбек, присаживается на валун
и заводит свою
опалённую песнь.
Сколько военных походов, сколько кровавых
марш-бросков с Тамерланом или Батыем
довелось бы пройти ему, чтобы добраться сюда.
Сегодня к услугам "АЭРОФЛОТ – УДОБНО И ВЫГОДНО!"
Сколько стран и эпох: через Вавилон, Ренессанс
и нищету бессарабских местечек и – вот, наконец! –
через толпы как тучи у Белорусского, на электричку, –
я прошёл, я ad rem здесь... истец.
Сентябрь. Мы порознь сидим у искусственных вод,
я – на своём раскладном табуретике, он – на верхушке камня.
Над ним всё висит ещё, зною подобно, песнь его
до вечерней зари.
Подо мною – земля, так и чувствую, вертится:
колесо
с рыжей белкой внутри.







PANTA REI
Деньги, известно, текут к деньгам, а вода – к воде…
Умный – на водах делает деньги, балде –
деньги там же на с понтом лечебную воду спускать…
Так бы не знать
мне забот, всё о том же: откуда и как
раздобыть деньжат на расход –
на хлеб и цветы, и Луну для бездомных собак…
Прав Гераклит: всё течёт.
Только где ж моя речка с песчаной прожилочкой золотой?
Моё море с кораллами, жемчугом? Столп водяной
чудо-гейзера? Камень в пустыне? Тот камень с дырой,
из которой – чуть жезлом взмахнёт Моисей,
то есть крепкой клюкой –
хлынет разом
история человечества – и, как луг заливной,
заколышется стеблями трав или чашей цветка
ядоносной кувшинки, что меж листьев желтеет, большая, –
старый пруд обмелевший, растёкшийся, целому миру мешая
выровнять и заасфальтировать берега?

ПАСТОРАЛЬ
Пастушок – замечтавшись – еврейский
потерял же, конечно, овцу
и всё ищет её по лесам и долам, городам.
У Останкинской башни стоит: что Кириллов там говорит
и чем горний наполнен эфир –
вэй из мир!
Пастушок, пастушок
ступай дальше своею дорогой,
не забудь, чт; на этой планете ты ищешь давно!
Ты овечку найдёшь под кустом, только если
соловья в нём расслышишь с волшебною песней
на заре - если так суждено.
SUBITIS
Зелёный, алый у Шагала,
я – навсегда, мне горя мало,
что Стаська-недоумок врёт,
мол, вымираем: не берёт
меня ни чёрт и ни кондрашка,
я – жизни Дух: жучок, ромашка,
полип и вольный альбатрос
и тот же Стаська, и Абрашка  –
а вдруг задумает всерьёз
меня убить (как пущен слух),
явлюсь у Хайки (скоро роды),
или над царствами природы
взовьюсь как надприродный Дух.

ДОЛИНА ВЫСОХШИХ КОСТЕЙ
Он красный – зелёный период,
мой алый период – он жёлт,
луна золотая зажгла по-над миром
стога на Припятье – и ждёт.
Селенья воздушны, дубравы
я кровью залью, а слезой
лазурной – я Пину наполню: по нраву,
вам дол мой, вчера костяной?
А хойшех  в глазах – что ж такого?
Закрою их – и на покой,
и – взблеск горизонта, счастливой подковой,
всей радугой надо мной.


СТАНИСЛАВ, ЧИТАТЕЛЬ "ИСХОДА"
Станислав, почитав перед сном из "Исхода", лежит –
и цветные виденья встают у него пред глазами:
многоглавые толпы, старцы, женщины с грудью открытой,
и младенцами на руках, и песком на губах;
тут же воинский стан, палатки, лязг оружия, ополченцы
и авангард регулярного войска, стрелы готовят, и луки,
и щиты перед битвой кровавой с врагом, выходящим
из песков, пищевые сосуды с верхом полны песка, песок
в кувшинах и чапельниках, глаза и носы у малюток –
золотые отверстинки; куклы из тряпья в золотинках песка…
Из шатра выходит старик и пускается в путь по сыпучке
к ущелью с нависшей скалой, осмотревшись, клюкой
от крестца замахнувшись и обеими вскинув руками,
дробит каменюгу, что там дальше про воду, знаете сами).
Станислав подремал и глаза открывает: пред ним
гурьбы, сброд, лохматня, оборвашки-абрашки, в лёжку
подыхают в песках с голодухи, ни рукой уже пошевелить,
ни ногой и не пробуют – и как разом посыплется с неба
крупа, три горы, лянь, как снег намело, прям как в сказке,
манки белый пухляк, малышне бы – да где ж тут – салазки...
Станислав скрежетнул зубатурой... Но цветной этот сон
не отпускает, опять перед ним расстилает
обжигающую пустыню: летят и летят,
и с небес на барханы кувырк – прямичком в сковородки! –
и поджариваются птицы, никак перепёлки,
только много увесистей, этакий редкостный вид,
что живёт в эмпиреях и на землю слетает спасать
от голодной смерти мальцов, их отцов, иху мать.
Станиславу обрыдла вся эта история... Прихлопнул
кирпич и зажмурился...
Слышно: капля за каплицей – с высей
лазорево-розовый винный капёж, струйки, струи, потоки
в разлив заплескавшего шнапса хлещут, пенятся, пена
поднялась, красноватый туман повисает, и в этом чаду к небесам
в испареньях потопа жадно тянутся ядоносные травы;
набухают, как тесто, холмы на дрожжах фермиоловых; вкруг
дерев фиолетовых блещут лужи мадеры,
стала жёлтою речка, долина под завязку этилом полна,
аж под кромку обрыва,
над которым стоят – ловят дух алкогольный и лижут
окроплённые камни – собаки и лошади; поодаль в низине
тянут по ветру клюв на бугре шизовидные куры,
и уже хоровод, алолицые люди, как в том китче скульптуры,
тяжеленные, пляшут на пашне, (у меня умыкнувши Светлану
и от сердца "гуляя"), корчат рожи, ног; задирают,
рот распахивают и хлепчут, и – упоённые до положения риз –
в лёжку, сидя и стоймя возносят "Осанну"
сокрушителю Бога и прославляя
его розовый катаклизм.
Москва. Март 1986.














Сборка "ПРОГУЛКА СО ВСЕЮ МИШПУХОЙ"
ГЕНЕЗИС
У Мишки –
он стоит у меня, вот он, сидя, перед глазами –
снимал две комнатушки с могилку Хаим Срул Фикс
с женой, с детворой восемь штук и котлом на печурке,
и чесночной косичкой на стенке, а надо б – ружьём.
И шестнадцатого – марта, апреля, мая, июня, т.д. –
Мишка являлся за дирэгелт , подвыпив, но вежлив,
но ни лея единого не получив – уходил, напивался,
во дворе водворялся
и стращал, что сейчас им взломает окно и впустит бычка.
Тогда я, я – лет двадцать ещё до рожденья –
за спиной у него становился, в склад и в лад злил, орал
прямо в ухо ему по-еврейски, на русском визжал:
– Мишкэ-пишкэ,
пишт ин ди штанишкэ...
Но ни он, ни дед, ни тогда ещё девочка Рухл
меня не слыхали – а жаль!
















НРАВЫ
Ах, Йонкипер, День Судный, день искупленья грехов...
Прекрасная скатерть с пурпурной розой ветров
была в доме у бабушки Симы моей.
За 300 лей
баба Сима закладывала её у двоюр;дного брата
Володарского, где ж ещё, в мэ;рэс прицим ? У ломбарда?
А три процента убытка? Ну а если даже бы два?
А на Пейсах, при сумерках, с первой зажжённой звездой,
прибегала мадам Володарская к Симе,
и – только чтоб её Мойше о том не узнал –
сумму выкупа "вещи" у них, приносила.
Таковы были нравы. Так длилась игра год за годом.
Где те годы, ушли... Развеялись как зола...
Так грехи искупали, и сразу по нескольким пунктам
Завет исполняли:
2-й;
4-й;
8-й;
не считая обряда, исполняемого народом:
Отпущенье козла.








НОСТАЛЬГИЯ
                "Свет тарелочки на небе,
                Я опять по-детски беден..."
Д. Гофштейн
В небесах, как у Свифта, остров плывёт, городишко,
рай над башней Останкинской, и начинает опять,
как ребёнок покинутый, плакать душа у мальчишки,
озирая округу и глядя то в завтра, то вспять.
Реки света текут, а внизу, на задворках Европы
некий Шмилик в местечке Орхей или, может, Хыртоп
лёгкой тенью повис над обрывом времён – вот его бы
из тридцатых годов да в Москву, да в январский сугроб.
Что-то машет он мне, что-то хочет и не докричится...
Перестань! Тебя нет, ты лишь контур – обвод, а не плоть.
Ты – весь выжжен в пламёнах войны, бедный рыцарь,
швец, портняжка, готовый всё шить да пороть,
пошить да вспороть.
Ах, с востока по запад вспорол небеса ты вдоль оси...
Сплюнув нитку луча, запеваешь хрипун-соловей,
свой куплет "Оцэм-поцэм плюс три – двадцать восемь".
Твоя в небе тарелка напомнила мне: я – еврей.







ИЗ ВЕЧНОГО ДЕТСТВА
Он сверкает поныне ль, штранд "Бивол" – лазурь,
аль-лазвард,
глыба сини небесной, опрокинутой в чашу бассейна
в обрамленье сыпучего золота –дюнок песка,
а на пейсах, в начале апреля
камуфляжно-зелёные выползают лягушки,
размещаясь, сюрпризы, на тёплой дорожке вокруг
танцплощадки, гремящей до полночи Риой и Ритой.
А сияет ли ночью шехина – венец надо лбом
отца моего, в полумгле керосиновой лампы
до рассвета, часов до пяти
стоял за столом с утюгом, полным углей, или сидел
как сидят толстосумы – нога на ногу – на краю
того же стола, и готовил к первой или второй,
или третьей, последней примерке
костюм "тройку", мужской, или – русскому – френч,
или (истый шедевр, под "котик"!)
манто для мадам Войкулеску, при том ещё муфту.
При том – по порядку, согласно "процессу" пошива манто
– от и до –
разложить и, разметив мелком, раскроить
отрез,
и вырезать п;лы
подмышки,
намочить (для просушки) бортовку,
разутюжить излишние складки,
приметать бортовку к двум лацканам,
вшить карманы,
воротник,
рукава...
Существует ли где-то поныне допотопный сей мир
и еврейские эти слова?
Или чёрта с два!


МЫ ТОСКУЕМ ПО ДЕТСТВУ И ПОСЛЕВОЕННОМУ МИРУ
Бессарабский подсолнух в центре вселенной –
моё детство,
а лианы кукурузного поля – африканские джунгли мои,
а планировка кварталов, мне снящихся,
– черно-красные улиц руины –
Кишинёв мой, не узнаваемый днём, наяву.
Мы тоскуем по детству и послевоенному миру.
Universum destruatur, ты – наше детство, родина, рай.
В Париже и джунглях Африки
равно отвратительна – смерть.
Но взгляните на "Скайлаб", прекрасный корпус ракет
на бомбу – само совершенство, грёза, эстетический перл,
от которого тянет на рвоту, ибо Красота – это Жизнь,
это женщина с солнечным лоном, Светлана
с копной надо лбом золотой.
Мы тоскуем по миру.
Взгляните
на меня: субъект с искажённым сознаньем, дядёк
с тяжёлой душой,
отец весёлых детей, сам живущий
с неизбывной горечью в сердце,
с ностальгией
по сожжённому городу, накренившимся стенам, трубе,
торчащей из жутких прорех чердака
как столб, с которого виден ещё
штранд «Бивол» – купальный бассейн, а за ним
кукурузная Африка...
Мы тоскуем по детству.
Мы тоскуем по страшному миру.


АЗКОРЭ
Ах как целуются парни с девчатами, нежатся, ластятся!
Сумерки. Светлые брючки и блузки, лёгкие платьица.
В глазки целуют и в щёчки, и в сладкие губушки
Вэлвлы и Рейзэлэх, Мойши и Эстэрлэх, Лэйбы и Любушки.
Было ли или во снах я нагрезил тех девочек, мальчиков,
в сумерках их рассадил по скамеечкам, лавочкам?
И освещают сей мир Хиросимы и вестернов –
светлые тени когда-то живых здесь Аврэймелэх, Эстэрлэх.
ДРЕКУЦ
Дрекуц – так прозвали мальчика Янкл Востряк
в сорок седьмом, в кишинёвской школе возле вокзала...
Дрекуц – звучит чуток по-румынски, как "Доробанц" –
бухарестский отель; и чуток как Иркутск;
и как аббревиатура с испанского – "де ла крус",
что означает "с креста"; и немецкий "дер кройц" –
это тоже Дрекуц.
Дрекуц – унижает небесные сферы, зенит, это анти-зенитское слово...
Но на Земле
Дрекуц – красоваться неоновым светом могло бы
над прекраснейшим кинотеатром в крупнейшей столице.
Дрекуц – могло островом быть, континентом, Земля
могла б называться "Дрекуц" – но я это имя
давно применил для Вселенной, в которой возможна
такая
мировая
война, после коей Пангея завслух обзывает
мальчишку, в кацете, глянь, чудом спасённого янкелишку –
гнусной кличкой Дрекуц.
Дрекуц – этот титул присвоят звезде в галактике "Sanctus",
открытой в божьих пространствах, где мерцает наш курс –
УНДЗЭР КУРС!

AB OVO
Ab оvo, т.е. из яйца – выраженьице было у римлян.
Ай да вумный латинянин! А ведь правда: курица – из яйца!
Скорпион – из яйца! Рыба хек – из яйца: из янтарной икринки!
Человек – из огромного чудо-яйца с двумя парами нежных отростков
и наростом золотейших волос – и умеет оно
танцевать и смеяться, и от страха бледнеть набухая…
Бог – как птенчик сидит в своём космосе в крапинку в звёздном яйце.
Я вспоминаю: в 47-ом, посреди голодухи,
на кишинёвском базаре, на заплёванной жёсткой земле
в кепаре разложив по спирали кучку белых галактик,
сам в медалях как фраер, Яшка-жидан на тележке,
поскольку без ног,
вдруг припадочным криком, птичьим клёкотом вдруг заходился:
– Божьи яйца! Божьи яйца! Божьи яйца!
И теперь только рёв я его понимаю: пропитанье и жизнь даёт Бог.
ЛЕСОК ЛЕСТНИЦ ИАКОВА
Окраина поля. Безмолвье. Берёзы.
Видение: взвод SS нагоняет
длинноногого ангела, тот всем телом бросается в лес,
оставляя на мокрых почерневших стволах свои белые
лоскутки нежной кожи.
Речка Ирмес






ENFANT PERDU
(Александр Гельман. Кишинёв, 1961)
Лёгкий к;шерный дождик. Мойше рыжий кудлатый грезёр
закидонщик.
Мойше слесарь матёрый оглохший от двух стакан;в после смены
расселся на сквере на скамье меж деревьев и струй дожидаясь
когда разойдётся
эта муть.
Плёво, полынно на сердце у Мойши. И Мойше
вставши быстро кончает с бутылкой с огрызком банана
с райской жизнью своей
и уходит себе на седьмое – в кипенье ли марте ли!– небо.
Став с разлёту партнёром считай компаньонщиком Господа Бога
Мойше смотрит
свесившись с Солнца
как под ним, под ногами
сквозь воздушные озонированные потоки
прошибая лазурь летят словно парашютисты
– кто плечом к облакам подцепясь, кто спиною –
многорукие-ногие мойшевы тени.
Ах ты Мойшеле-Мишка ты мой шалунишка…
Выходит
из тумана к нему как из песенки детской с усмешкой
немец – ангел-хранитель охранник из гетто и Мойше
звереет
и Мойше – большой бузотёр и драчун – багровеет
и склонясь достаёт из-за голенища свой заржавленный нож –да!–
а потом зачаровано смотрит
полоснув что потомственный резник
по куриному горлу дождя
как вскипает пузырится с шорохом кровь разливаясь
от Крыма до Польши
вокруг шойхета Мойши.



К ТЕОРИИ ГРАВИТАЦИИ: А.В.
A.B. – этот нежный поэт-пейзажист визионерского толка,
был воздушным десантником, "Himmelstraffe" ,
подумать только!
И вот наступает черёд и пришёл его час
опускаться на землю, в 73-й раз,
и Азраил, ангел смерти, уже расстелил
багрянистое ложе в руинах ему или топь в изумрудной траве,
и бравый десантник А.В.
пошёл кувыркать тормакашками...
Но пронзительный лирик A.B.
повис в воздухах, и застыл, озираясь: фантастический стереопейзаж
распростёрся вокруг, искажающе-странный мираж
из тех, на которые пялил глаза, как слепой, ещё в старую эру,
ясновидец, грезёр, назорей,
проложивший визирку в песках, путь-дороженьку в новую веру,
40 дней прошаландавшись с чёртом в пустыне,
и 40 ночей...
Но вернёмся в наш век... Азраил улетел... К чёрным дырам его унесло…
А.В. был десантником, как уже сказано, сие ремесло
из него настоящего сделало парня, хотя и немного делирика.
Впрочем, лирика
спасала не раз ему жизнь, подключая внеземное своё притяжение
гравитацию грёзы, если выразиться точней.
Что такое? У вас возражения?
Насчёт разницы в массах планеты и заоблачных зыбких теней?
Ну а груз этих грёз, этой веры в победу, а тяжесть утрат и обид?
Ах, да что там; – извольте, убедитесь воочию, кто хочет:
вот он, огненно-рыжий A.B.–
стоит
и хохочет!


КАК МОЯ МАМА ДО СИХ ПОР НЕ ВИДЕЛА СИДИ ТАЛЬ
Когда примадонна явилась в наш штейтл
в тридцать ближе к сороковому году –
и весь Каушон гудел и смеялся, и пел её шлягер
"Я Ношу катар свой в носу", –
Янкл Шрабер, хозяин ахсаньи  певице рекомендовал
бабу Симу мою как прачку и, если надо, швею.
Пять лей помножить на двадцать вещей, –
прикинула Сима в уме, –
а дочка поможет. И две контрамарки, для Рухэлэ, ну и мне.
Но звезда (как по моде артисток зовут) за всё расплатилась, чаёк
и "Зайт мир гезунт" .
Ну, и чего ж я сегодня хочу?
Ничего. А хочу я ... Нет, промолчу...
Нет, чтоб заслуженная артистка ныне УССР
дома нас навестила и сказала так, например:
– Завтра, Рухэлэ, мой концерт
на два отделенья, в Москве у вас, сад "Эрмитаж",
будет весь эсэсэр – а гройсер, понимаете, раш...
Вот две контрамарки – тебе и дэйм зин дайнэм  Лёве,
к слову, чудный поэт, йо , чует музыку в слове,
а старая Сима, олэашолэм , с тех пор у меня
лучшая из театральных модисток...
Так что завтра, на Барсеньевской 20.
Будет полный зал публики... Третий ряд...
А кому не понравятся наши песни, язык и мел;с:
золн ваксн ви цибэлэх  зэй.
и – а шэ-эйнэм ката-а-ар им в нос.

ЮБИЛЕЙНОЕ
Цветок – не порушен, и хрупок он только на вид.
А небо – синяя чаша, с торжественным купольным эхом.
А если спросить меня, в чём красота состоит, –
я скажу: красота, это вы, рэб Шолэм-Алэйхем.
Вы, с бородкой вздёрнутой вашей и вскинутой головой,
слегка ошалевший от гвалта, от прекрасных наших евреев,
распираемых жаркой любовью к вам и пуговицы по одной
отвертевших у вас на жилетке, сказать не умея
Про успехи свои и гешефты, про карманы, полные грёз…
А когда, растолкав их
(простите, рэб Шолэм-Алэйхем, придётся!),
я спрошу вас: а в чём красота мироздания,– на вопрос
ваш лазурный купольный профиль не ответит –
лишь усмехнётся.
КАТАСТРОФА НА ПОЛНОЙ ЛУНЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ МАРКА ШАГАЛА
813 колоний бабочек – белых душ, что ледышки, океаном прибитых
с нашей дальней земли и миров, не обретших ещё сателлитов, –
друг оплавились, вспыхнув на мёртвых каменьях: в зенит
сгусток зноя вошёл, двуединый аэролит,
профиль витебской пары, что над нами, целуясь, летала
68 лет, на ветру не моргая, горизонтально,
над морями и крышами...
Он её осторожно поддерживает под грудь,
хризантему в петельку ещё бы для флёра воткнуть...
Как отныне нам жить без любви, не имеющей старости?
По касательной, на второй космической скорости
унеслись они вдаль... Он, творец, свою волю верша,
сам их создал и сам на орбите как в мыслях держал.
И сияет Луна. И трепещет на диске не облачко –
Mapк Шагал,
золотая гигантская бабочка.

ПОБЕГ ИЗ КАФКАЛЭНДА
Авруму Суцкеверу
1.
О розовая эпоха гуманизма и подавленных
инстинктов.
…и я говорю себе: “Гоп!” – выбегаю на улицу
и глотнув голубого озона пьянею большими
и медленными прыжками как Фантомас
приближаюсь скользя к центру города выпускаю
из-за спины два снежно-пуховых
крыла как два опахала и шага не убавляя
правым – протираю витрины а левым — обличья и уши
прохожих плечи и женские груди, и слышно:
“Хулиган!” “Караул!” поднимается паника визг
кто-то хочет меня за полу ухватить – ага только и ждал вас! –
увернувшись летучий шаг ускоряю и тут замечаю: порожняя
пожарная красная и без шофёра машина
нагоняет меня...
2.
...в поле
прямо на рыхлую почву сажусь ощущаю
всем собою — забытьё минералов, а из головы
прорастает я слышу черешневый ствол надо мной
в его кроне
— как мешки или самоубийцы –
семь тёзок висят то есть сам я семи возрастов:
от кайфующего эмбриона до поникшего глупо похмыкивающего
столетнего Лёвы; они балагурят хохмят
вспоминают минувшие жизни каждый свою:
как он вишь ли на свете гулял нагулявшись – передавал
её следующему словно прекрасную вазу
и как чуть её было не выронил вон тот лысый из рук
ёлд елдачный на свою заглядевшись Светлану
но второй (то есть пятый) конечно успел подхватил
но конечно с тех пор
ваза — с трещинкой...
3.
...шагаю. Я в Ригу вхожу. Пустой и огромный
собор. Подсаживаюсь к органу высоко наверху
два серафима: в устах — две безмолвных и длинных
фанфары... Разминаю свои оживляю
пальцы – как взвод мертвецов... Разом вдруг
– Шма ты, род человеческий !—
страшным ударом
обрушиваю на клавиши свои пару рук!
Вэй, как стены трясутся
от “Фрэйлэхс” и “Шэр” и раскалывается
готика кровли! Разверзаясь – вселенная! Мир
обращает – ага!–   к о   м н е   своё ухо а я подбавляю
“дансан” и “крещендо”. И уже надо мною с высот
сыплются камни извёстка и жесть и когда поднимаю
лицо — вижу в небе растресканном
над полоской вечерней зари:
треугольник
с глазом внутри...









С ДЕРЕВОМ ПОСЕРЕДИНЕ
ствол
над домом
вздымался столь высоко
что горящая в небе дуга – путь идущего солнца –
повисала под нижними ветками плавя лазурь.
Осень слетела с небес багрянистым листом
и укрыла увядшими сладко поникнувшими краями
островерхую крышу и дверь и четыре окна
так, что в доме установилась биосфера, в которой мы
 – каждый, один за другим, начиная со старших,–
превращались
в муравья, нет, меньше ещё, и если, к примеру,
ты за яблочком вышел во двор, то – ша! проходи не дыша
мимо грозного, в хобот слоновый трубящего мураша!
Ну дак мы и сидели тихонечко дома, но это так говорится –
“сидели”! День и ночь колесом я кружил,
сторожил,
чтобы мама не уползла, как того ей хотелось,
в щель на кухне в полу, а отец
то и дело сучить принимался шестью лапками –
вверх по стволу
убежать норовя, по морщине в коре, ввысь, туда,
где на жилистых
ветках
кувыркались весёлые (как спортсмен, на турник взмывший с ходу!)
белокурые ангелы...
А вы говорите в RED LIST  пора заносить
нашу природу.





ПРОГУЛКА СО ВСЕЮ МИШПУХОЙ ПОД МОСКВОЙ, НА ЛУГУ
Мои внуки с внучками
в глубях Аськи моей ещё тонут с ручками.
Аська трусики набивает цветами, чтоб как бабий живот.
С небесных высот
поёт жаворонок что-то из Глинковских тем,
знать, подсчитывая между тем
как наш праотец Авраам,
сколь ему поколений ещё зародить,
так чтоб Аськин сынок тоже мог где-то там,
может быть,
под напев сей уснуть.
Вить-вьють, ви-ить-вьють....
– Для еврея оно всё одно, кто ему поспособствовал с этим –
говорит мой дядя Гедалья, –
хоть монголка, хоть птица, хоть астра – но живая, а не баба с веслом.
Все рождённые нами на свете – они наши дети...
И осматривается – не подслушал кто лишний? – кругом.
ПРОЕКТ ПАМЯТНИКА МОЕМУ ОТЦУ
ПРИ ЕГО ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ
От троих детей и шести его внуков – цветы.
От детей его внуков, то есть внуков его детей – цветы.
От внуков ликующих внуков на солнечной этой планете – цветы.
И когда в сентябре, в 2080-м,
гора этих ярких бутонов начнёт увядать,
а воздух – загустевать от ароматов,
пусть в зыбком струении розовых, синих паров
возникнет фигура, этакий контур прозрачный,
который, вдохнув благовонного ветра, чихнёт,
а толпы людские внизу рассмеются счастливо:
– Будь здоров, Шмил Беринский!
– А-а-а-пчхи...



КНИГА "CALYSTEGIA SEPIUM"
1982








































































                ОДА
Три дерева, солнце над нами: скамейка в раю.
О чём бы ещё попросить жизнь-дурашку мою –
счастливых, неведомых, сладостных слёз, ну а кроме?
У счастья, бескрайнего моря его скидыв;ю портки
с рубашкой – и годы с себя, все порухи легки,
и весь ;крест дыханьем наполнен твоим: мир огромен.
Несут твоё имя моря и седьмой, и восьмой континент
с горами и реками,  двести шестой  элемент
песков и долин, и всего, что летает там, ходит и ползает.
Я счастлив, Светлана, с тобой в этом скверике с розами.
               








МЕСТО ВСТРЕЧИ – ФИГЕРАС
Мои мама и папа - всё стареют они и стареют, и солнце
моей жизни - Светлана не любит меня,
и сказочный "Скайлаб", должно быть, вгоняет
в окрестный
космос
ядро за ядром.
Все несчастья, я думаю, от того на земле происходят,
что человечество поделено на тех, кто до времени жив,
и тех, кто вчера или сто, или несколько тысяч
лет назад
оставил наш мир.
Живые – те дышат кому как дано, умножают роды,
тянут лямку,
а мертвецы
стоят вокруг горизонта, глазеют и подают
им советы телепатически или просто во сне.
И не раз уже снилось мне: Фигерас, сад апельсинный,
и безмолвно сидят на скамье две влюблённых фигуры:
Он – мясистый самец, и Она – вся из дыр и костей.
Все несчастья, я думаю, от того на земле происходят,
что в эпохи такие, у известных племён, в разных странах
больше призраков нарождается, чем достоверных
мужчин или женщин – и потерянно бродят вокруг
одинокие, одичалые души, или напротив:
в результате расцвета прогресса и роста благо –
состояния – появляются особи, плоти
с мягкой женской или мужской мускулистою статью,
для которых
душ, увы, не хватает на свете – ни единой души.
А "Скайлаб", Светлана, или "Мир" знай долбает, разносит
тихий космос окрестный – так что маме моей и отцу
просто некуда будет уйти, когда им пора подойдёт
уходить.



ЗВОН ШАРОВОЙ МОЛНИИ В ПОЛДЕНЬ
НА ПОДСОЛНУХОВОМ ПОЛЕ
постой это я твой Лёва Беринский его       безропотная душа
ты мне не давала бывало коснуться губами
или просто ладонью лица твоего и волос
и знойного нимба вокруг твоих плеч -
ты мне не давала
теперь вся как есть целиком ты в руках ты в лучах у меня
Светлана
и до Малаховки не доберешься
здесь на черных разбросанных холмиках этих нарытых кротом

 
 
и покуда сбегутся и встанут над ним завопят и заохают бабы
из окрестных поселков
мы с тобой уже будем сидеть наверху на стеблях как два желтых цветка
и покачиваясь
впокатку смеясь
пощекатывать тихо друг дружку
квантом теплого света – мезонами Альфа и Зэт.
DЕ PROFUNDIS
МИМААМАК;М КРАТ;ЙХА АДОН;Й...
Благодарю Тебя: я существую, да еще в человеческой форме!
Будь я безглазым Anopticus – рыбой глубинной в пещере,
я бы сонно и тупо тыкался в дно головой, языком копошился
в наплывших
нечистотах с пяти ли, шести континентов,
смутно грезил о небесах,населённых утопленниками,
но и в самых бы сладостных снах
– никогда, никогда, Боже мой! –
не увидеть бы мне это поле в колосьях,
мычащую рёву-корову
на речном берегу, солнце знойных светланиных магдалинских волос
(а коль будет, Адойшем, угодно Тебе – полнолунье
её живота!), и как лопнувший синий баллон
опускаясь обратно с высот, с атлантических вод,
куда поднял меня глупый сон, –
я бы проклял Тебя из глубин, воды и планктона
набрав
полный рот.
















НА ЗЕМЛЕ, В РАЗНОЦВЕТЬЕ, В РАЮ
Глобальный, безмолвно-ядерный взрыв разложил облака в тропосфере.
Абсолютно лазурные выси стоят неподвижно
над поляной в цветах и некошенных травах, где мы
с тобою, Светлана, сидим по-турецки, как два истукана,
и венки себе тихо сплетаем, и глядим в небеса.
Бог или силы иные, с тайным их интересом
сохранить внешний вид этой чудной планеты, муляж –
к воздух;м поднимают и вплавь, и в полёт их пускают,
сотни ящиков из-под фруктов, деформированных и пустых,
развалившихся, растянувшихся на жестяной
обивочной ленте,
зацепившихся рейкой за какой-нибудь солнечный гвоздь.
Бог или силы иные, с их интересом,
полагаются, впрочем, на атмосферный эффект
и на силу воображения человека –
и вправду:
стаи света слепят нам глаза, летят, наплывают
табунами коней и стадами акул, атлантических рыб.
Но если чуть голову повернуть и вослед посмотреть им –
ах, небесная тайна, божественный смысл откроется вдруг:
деревянные люки и дыры с огнилками яблок
и липучего винограда, кстати: вишенка падает к нам.
Ты берёшь её в рот, и опешив, кричу я: Шаддай,
это что ж, новый вид репараций? а коли уж так –
высыпь сотню-другую манных туч кучевых для калек
и младенцев в песках...
И слышу, Светлана за рукав меня тянет:
– Садись, дурачок!..
И принимается мне объяснять, что, мол, в ящиках крупы
не транспортируют вообще – разве что уж в мешках.




НЕ ЦЕЛУЙТЕСЬ, ГУЛЯЯ НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ
Не целуйтесь, гуляя на железной дороге.
Света К. прогуливалась у речки с бравым принцем своим, ухажером,
и они как слепые ушли по тропинке за древний разрушенный вал,
и поднявшись на мост, ошалевши от солнца, с невидящим взором
принялись целоваться на рельсах, а точней – между шпал.
Поезд, ясное дело, давить их не мог – как голубок
он над ними вспорхнул,
и его отнесло аж куда-то за Припять,
и посыпалась кладь из окон, чей-то с полки сапог,
детвора, спящий дог, и любители в тамбуре выпить.
И какой-то задумчивый химик, святая душа.
Младенцы поныне летают, их не поймать,
потому что смешались они с воробьями, грачами, скворцами,
и парят в небесах, своё сходство теряя с отцами –
только мамы и могут их в стаях ещё распознать,
да и то лишь пока они, Господи, не научились
щебетать словно ласточки и полярной совою кричать.
Забулдыги – те как приземлились, так и лежат
по кустам и канавам вдоль ветки на Павлов Посад.
Бедный химик, питаясь морошкой, по глухим лесосекам блуждает,
бог весть чем занимаясь – впрочем, времени зря не теряет.
Светлана – стоит на путях, протянув две руки
к своему ухажеру, который, понятно, дал дёру.
Беглый принц этот – я.
Я сижу за столом
и свой древний еврейский делир
описав – озираюсь
и вижу кругом,
как чёток и пуст этот мир.

ПОЖАР
Мне тебя позабыть уже можно, Светлана, стереть и убрать
волос твоих золото – и стоишь без волшебного нимба.
Я губы отклею твои - красный твой поцелуй
и смех твой, и – разом – как лампа, лицо твое гаснет.
Я сердце твоё выключаю – чернеет дыра
в твоём знойном сиянье.
Луну живота твоего я, как тучею, грустью
своей затяну. Две волны, две коленки, переливаясь,
из тебя вытекают.
Из мглы твоей вечной и сущной  –
бьёт луч, твоя райская щель.
Мигает, мерцает, искрится твой контур, горят на земле
следы двух босых твоих ног, и, как чудное пламя
– пока тебя ветер разносит – сгореть не хотят...
Я топчу их, я засыпаю их пеплом, их жар обливаю слезами.



















О ЯНТАРНОМ ТОТЕМЕ
Что мы знаем о том, как веруют в Бога  кенгуру или муравьи?
Что известно о диком расизме у волков
среди снежных полей?
О жестокой эксплуатации в нежно-розовой грёзе Платона –
в этом цветочном пахучем рейхе у пчёл?
Змея найя-найя исповедует Дарвина: производит на свет
одиннадцать золотистых най-найчиков – и тут же съедает.
Иран бомбардирует волшебную Басру – Ирак
истребляет под Басрой девяносто тысяч иранцев.
У Светланы - опять златокудрый приблудок, опять
не от ангела, но свой женский инстинкт
она преодолеет.
Эразм из Роттердама со свободой своей, глянь, опять
врывается в ахрит hайомим
и бегает по мостам, волоча за собой,
как куклу, этого Лютера, лютого дурня.
Что знает в высотах Господь Саваоф про то, как любят его
Эразм и Лютер внизу на земле, кенгуру в сновиденьях
и мурашка Светлана (мала – да моя!), шустроногая крошка,
что теперь вон на кухне живёт у меня
и, того и гляди, с головой
заползёт этой ночью в банку с вареньем и станет
янтарною брошкой.
А кому бьет поклоны в Атлантике
                кит голубой?







ЛЕТА
У греческой Леты, у речки забвенья
Мы из века в век превращались в каменья.
Деревьев резиновых жженая пыль.
Стою, озираясь: я что-то забыл.
Под ветками, в коже искусственной, Евы
С ногтями гранитными - спят, королевы.
Приливное солнце над гранями – вниз
Струями спадает, забрызгав карниз
И степь над обрывом – карбункула глыбы,
Где рыбы застыть янтарями могли бы,
Где в каменнокрасной смоле – черногуз
И стройный журавль по колена загруз,
И цапля стоит на ноге, отражаясь,
И камень клюет между пальцев, пытаясь
Хоть как расклевать эту цепкую твердь –
И клювом в гранит увязая, как в смерть.


















ДЕСЯТЫЙ РИМСКИЙ ЛЕГИОН
Ю. Дубинскому
В неохватном, как лес, одичалом саду, где по соснам и елям
скачут, носятся белки вверх-вниз, и от их суетни
осыпаются прелые шишки и осиные чёрные гнезда, –
за столом, по которому, словно в разливе река,
вьётся липкий тягучий поток медовухи, ликёра,
золотого токая, – мы сидим, тяжело захмелев:
император Траян, граф Калиостро, и я,
и незанятый стул – мой выбывший друг, мой прекрасный.
Горный кряж мандаринов сияет, винограда, хурмы.
Мы жуём, объедаемся, сок течёт в рукава, мы за обе щеки уплетаем:
император Траян, граф Калиостро, и я,
и незанятый стул – Светлана, мой бред неостывший.
Толпы, армии гномов и блох, муравьёв, светляков
маршируют, ползут через вазы, летят нам в лицо, мы хохочем:
император Траян, граф Калиостро, и я,
и незанятый стул – моя жизнь, вся моя изжитая.
Стистив горстку орехов из вазы, я вроде по делу под дерево –
и афидерзейн.
Я вхожу в светозарный дворец, достаю из кармашка отвертку
и берусь за работу – за чудо-мозаику, мраморный пол,
из которого выломав за квадратом квадратик, – я тихо
расставляю их как надгробья, как островерхие крыши,
а под ними – пустые скорлупки, половинки полых орехов,
длинный ряд колыбелек, покачивающихся невесомо
под струёй розоватого воздуха римского ига,
что тянется сквозь анфиладу, – под сквозняком.








* * *
... и ещё одна ночь протекла под ужасным созвездьем
С В Е Т Л А Н А.
Взошло над окном и застыло
между желтыми Гончими Псами и лучистой Церерой... Его
увидав, я лишился рассудка: магнетическим светом
оно жизнь мою медленно вытягивало, древесину –
из деревьев, и глину – из почвы; и солнце
только тем и спаслось, может быть, что с вечернего небосвода
сойдя, притаилось в тени за спиной у планеты; когда
солнце живое снова всплыло над горизонтом –
оно осветило
пыль, разрушенный, развалившийся мир, населённый
пустыми, порожними призраками, осенённый
трубчатой формой прошлых лесов; и меня –
распростёртого на кровати, с бесстрашно распахнутым ртом
и глазами навыкат, и стеклянным потресканным взором –
как у мухи, высосанной пауком.




















ЭТО "Е" ПРЕКРАСНОЙ ПРИРОДЫ
Ну так в чьей же вселенной мы с ней распиваем, прощаясь, бутылку  портвейна –
аристотелевой, ньютоновой или – Эйнштейна?
… и останусь один. И весь ревэх, последняя доза
совместится, булькнув, со мной, и порожний сосуд,
как из Гавра фрегат, в мирозданье отчалит, где пьяная грёза
достоверней, чем весь этот макро- и микро-абсурд.
Абсурд, что цветы, а не люди, полевые усеяли тропы,
а не то бы, товарищ, кормил ты собой всяких  жужелиц, бабочек, блох.
Абсурд – что Светлана не любит меня, а не то бы
я давно с ней ушел в шалаши и от счастья подох.
Абсурд – мистер Дьявол простёр две руки и, со стула не встав,
дотянулся перстами до рая: а может – он прав?
Абсурд: чуть вздремнёшь, отвернувшись к стене, на диване,
с недобору небрит и в какие-то чуни обут,
а проснёшься – в углу, не спросясь у хозяина, на экране
в твоём собственном доме бомбардируют Бейрут.
Почитайте Завет как списал его Фрейд, а не вычитал Лютер:
Адонай, на виду у семи биогенных планет
окончательно сбрендил и пляшет как пьяный компьютер,
а буффон Соломон бьёт в ладоши: давай, суета, мол, сует...
Абсурд: на абсурдах земля наша держится тысячи лет...
Абсурд: сорт Абрау-Дюрсо обрусел, старой браге стал брат...
Абсурд, но Светлану свою ты полюбишь теперь лишь,
а не то – в сурдокамере, только для буйных,
с кручины, гляди, и поверишь,
что Е=мс2.







ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ
Ракета, запущенная с мыса Канаверал, мне влетает в правое ухо
и, набрав три витка в голове, – пока я прощаюсь,
на сей раз навсегда,
со Светланой (днём и ночью она предо мной) – грозный "Першинг"
вырывается, слева уже, из моей головы и в лазурь
устремляется к сферам,
весь в зелёных и жёлтых пятнышках мозга и грёз, весь гудит
звонким телом своим – от погудок,
что певала мне мама, бывало, держа на руках.
С Богом шутки, однако же, плохи: вдруг пламя и треск –
и эфир затянулся, как рана, как под ряской – болото,
а потом из болота выезжает картофе-
леуборочный славный комбайн "Комсомолец Морфлота"
и – большой, как прожектор, фирменный выпятив знак –
надвигается, наезжает, две ноги мои переезжает,
вот-вот с клубнями перемешает
золотой мой костяк.



















* * *
Красивы ландшафты в России, сады и цветы.
В апреле цвести начинают: маргаритки, анютины глазки,
незабудки и примулы; примула благоухает весь май,
весь май и июнь – маргаритки; до осени самой – фиалки;
в мае нарцисс распускается, цветок из Шарона,
"хавацелет", "полулуковица"; июнь – месяц пионов;
июль – лилиями по праву гордится, которые тут
"не трудятся и не прядут",
а также Юноною-ирисом, маком восточным и ноготками;
с июля
до окончания августа дышат и веют левкои,
львиный зев, однолетние флоксы, разнообразные мальвы –
просвирник по-русски; пахучий табак; в июле
расцветает вьюнок – Calystegia Sepium – до октября;
в августе – до конца ноября – раскрываются астры
и золотые шары, что горят перед самой зимой...
Красивая жизнь могла быть, Светлана, у нас.





















ОСЕННЯЯ МЕРЗОСТЬ, ЛЮБОВЬ
Перерезанные, на шпалах люди лежат. И утопшие дети,
как баллоны, плывут по реке, и на чёрных деревьях
птицы висят и гниют: она не любит меня.
Мы сидим в цветнике, среди астр ароматных,
элегантно смеёмся
смехом раздавленной (как говорится) змеи, то есть змейка за змейкой
с губ соскальзывают у нас и срываются шумно в траву.
Господи, Ты эту женщину видишь, внуши ей
в сердце боль, как внушил Ты когда-то старенькой Сарре
в лоно плод...
Змейкам больше некуда падать, трава
по колени штанину мне объедает, я слышу,
как последний – из уголка моих губ – глазастый змеёныш
озирается, свесясь.
– Ах, мадампадамам...
По малаховским улицам смутным
опалённые носятся кошки, и в этом дыму
люди в обморок падают, и лежат, и вставать не желают,
и осенние бабочки им неслышно садятся на нос.

















ЕЁ МУЖ НЕ СОГЛАСЕН
Медведи – хорошо понимают друг дружку, и олени,
и розовые журавли.
Будь мы с тобой медведь и медведица, мы б уж, Светлана, как-нибудь договорились,
что один раз в году, накануне зимы, скажем, 3-го ноября
я прихожу и целую тебя – и убираюсь
в тёмный лес, где берлогу себе я успел бы найти
и уснуть, и во сне тебя видеть в блажи – как желаю.
Будь я гусь перелетный – уж я бы издалека,
я над Северной Африкой где-нибудь или над Критом
начинал бы, Светлана, снижаться к тебе с диким криком:
"О, Га-г;-га! Га-г;-га!" – а не глупое их г;-г;-г;.
Посмотри на меня: что мне сделать с собой, чтоб остаться
с тобой?
Ты смеёшься:
– Ишь ты пострел!
А котёнком пойдёшь? Коврик, блюдце на кухне, кисель...
Впрочем, муж не велит:
– Не хочу, – говорит, – мяучат и лезут в постель.

















Сборка "КЕНАРЬ"
РОЖДЕНИЕ
Как дитя до рожденья, – глазами незряча душа.
Где-то звёзды горят, ходит ветер, в деревьях шурша.
Но предчувствует всё, с чем спознается тело моё
в мирозданье – судьбу, предназначенное житьё-бытьё.
Смех и слёзы, утехи и муки, и стыд в каждый миг...
Где ж, душа, твой победный, твой вырвавшийся первый крик?
БРЫЗЖЕТ КРОВЬ
– Элоах? Алло! Эхо. Лунная дырка, гало в остывающем небе.
Золотой уходящий туннель, канал feed-back’а с тысячью нитей –
и вольфрамовый спутник их снова перерезает
на полном лету.
Алло, это я, твой Лёва Беринский, твой ангел, агент на Земле,
алло с Элеона, меня наконец ты услышал в гудящей Вселе…
Сеанса прошу! Доношу: соловьёв разводя, маракуя,
человек здесь бесстрашен и весел, а у женщин Востока,
как и Запада, животы набухают в месяц нисан – от восторга
быть любимой, а с первой декады июля –
плеск детишек в Хмости, сплошная Тебе аллилуйя
волн и солнечных брызг, а в вечерних полях – куропаток молитва…
Алло! Что ли, спутник опять? Что ли, взвизгнув, как электробритва,
резанул он орбиту, щеку ли Твою – и вокруг
брызжет кровь, заливая окрестности мира.
Вытекает Луна. Подняв стены, созвездие Лира
от меня закрывает Твой прозрачно-бледнеющий лик…
– Алло!
Это мой или Твой перепуганный крик?



МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И ... ЖИЗНЬЮ
В Европе – о смерти предпочитают не размышлять.
Перед смертью
я хотел бы остаться с собою наедине,
осмотреться в этом дому, в этой осени, в этой стране.
Ах какое меня одиночество ждёт в мироздании –
светом, как бриз,
налетающим и ослепляющим память и мысль!
Словно тень из-под солнца – я из тела начну уходить,
ускользая и медленно тая
до запястья,
по локоть,
                до предплечья,
                до позвонков…
Тонким серпиком контура – я ещё задержусь на мгновенье
на границе между жизнью и космосом без берегов.
И две мамы, два призрака светлых окликать меня станут
с двух сторон – назад и вперёд – и обеим внимая,
замечусь, заморгаю глазами, ресницами задевая
необхватность вселенной, и, глядя на шар подо мной,
выбирая: вернуться ль? прочь сойти ли с орбиты земной?








ЦИФРОВЫЕ ЗНАЧЕНИЯ
Юргену Серке
Жаль времени, воздуха этого, что на меня
потрачен впустую – жаль озоновый купол, пространство
с лесами дремотными, этот пейзаж, наблюдающий
облик мой, жаль дыхания моего, которое я
у камней и песков отнимаю,
жаль стрекозки вечерней и ветерка, что несёт её и обвевает
меня серебром. Жаль имени, данного мне:
это имя могло бы
гору прославить на каких-нибудь сто тысяч лет,
или море, или бога Эллады, по меньшей-то мере –
баобаб или гейзер; жаль плоти, вот этого тела,
которое птицы или рыбы, меня окружив,
могли б для детей растащить по кусочкам на завтрак.
Жаль жизни моей бестолковой, бестолковейшей смерти:
теперь
ничего не поправить уже.
Жаль мамы и лона, что в ней пустовало и набухнуть
могло бы
не мной; жаль те 300, что 317 или же даже
509 в другом мироздании стать бы могли;
жаль другого того мироздания, жизни там... смерти…








ЛЕВ
Кто может припомнить, припомните: встрёпанный лев
у зыбки, бывало, стоял на дыбках в изголовье,
две лапы, два знойных луча под подушку продев,
под пухлый мешок, наполненный воздухом, молоком
и любовью.
Кто может припомнить, припомните: лучезарного льва
вы однажды прогнали – пшшшёл!– а свою колыбельку
на чердак зашвырнули и, засучив рукава,
за жизнь принялись…
Но годы спустя, как-то мельком
во тьме, после свадебной пьянки, в тревоге ночной
дыханье его вы почуяли голой спиной.
И он снова исчез.
Но кто же, припомните, кто
на себе вас несёт, на спине, вам лодыжки кусая
и тряся вас по жизни – весь в солнце, в сыпучей золе?
Или вы полагаете – сами
как ветер несётесь по этой счастливой земле?
Что ж, кто может забыться – забудьтесь…









СТРОКА ИЗ ВЕРГИЛИЯ
Sunt lacrimae rerum…
Я – слёзы предметов… Глаза мои плачут, и плечи и оба запястья,
вот здесь, как у бога, не знавшего дев, возжелавшего их на распятье;
я – слёзы в садке уже грустной форели,
угадавшей ваш выбор – it’s yummy! – почтенные люди,
перед тем, как возлечь ей на блюде;
я – мохнатые слёзы медведей в лесу; я – плакучие вётлы;
я – роса на кустарнике под топором: его рубят на мётлы
для товарных вагонов, для полигонов, для буфетиков пляжных;
я – испаренья над водами моря; и страшно
брызжет пламя из глаз у вулканов моих, угрожая природе…
Я – слёзы счастья; хохот до слёз; половодье
безутешно оплаканной жизни; я учусь изливаться
и, клубящимся паром в лугах расходясь, – подниматься
к яркой радуге в небе над вами
в час, когда, как ребёнок, бывает,
улыбнётся Земля – и ручонкой глаза утирает.
КЕНАРЬ
Серов на открытке, Шагал и Миро.
И с розою ваза, поникшей мертво.
Квадратная клетка – квартира и дом,
И хлебная корка в луче золотом.
И гвоздь. И чернильница. Взад и вперёд
Он ходит, он с ходу чернила клюёт,
По клетке вышагивает, обмакнув
То чёрный, то синий, то красный свой клюв,
И рифмой чарует, исчадием роз:
чивир-чивилир-чивирам-чивирос.



ЛЮБОВЬ
– Ну, куда мы угорьем?
– К морю, к чайкам присесть.
– Разве здесь где-то море?
– А может и есть.
–Это что вдалеке там?
– Мне кажется, лес.
– Лес? Под снегом весь, летом?
– Да вроде не весь.
– Ну а роза? откуда
в небе чудо-цветы?
– Мир чудесен. Но чудо –
ты, любовь моя, ты
* * *
Первая, он говорит, любовь сделала из него поэта.
Меня сделала первая моя любовь – разом и впредь –
недотёпой, злосчастием, горемыкой...
О, первая эта любовь! Всё равно как первый раз жить
или первый раз умереть.
ЛЮБОВЬ ДИТЯТИ
Высокорослая гипсово-голая
женщина – видит он – в комнату входит
встав над ним, телом как стеблем поводит,
ногу – он видит – чуть розово-согнутую
в блёсткой коленке, стопу с удлинёнными
пальцами вытянуть из пьедестальчика
хочет, не может сойти к нему плачет
слезами что – видит – каплют как воск.
Он подставляет ладошки – ай! ай! горячо! остывай!
И клеистые эти лепёшечки он прилепляет
на плечо своё и на лобик, на пузик, на пссс...
И в лицо её светлое взгляд поднимает:
– О мамочка, о невеста, жёнка моя!
СЛАДКИЙ ПЛОД
Марина вбежала в комнату: никого. Только посередине
дрожала на растопыренных ракетных ногах
многоступенчатая книжная лестница. Марина
попусту времени тратить не стала на поиски сына
в шкафу под столом за кроваткой – она
распахнула окно и окликнула сверху: "Такси!"
и вскоре как миссис Онассис подкатила к аэроплану
воздушной кампании
и в один перелёт
добралась до экватора расспросила и отыскала
тропу в африканские джунгли и нашла там и стала внизу
под кокосовой пальмой подрагивающей как ракета...
А мальчик бросал уже сверху в её поднятый красный подол
свой первый счастливый орех с экзотическим вкусом.
ФРАНЦУЗСКАЯ СЕРЕНАДА
На седьмом, на обрывистом небе, где гулок эфир,
я сижу себе семечки лузгаю и поплёвываю на мир.
Надо мной – только Он, мой капрал. Словно в бане с полка,
свесив ногу, в парах мирозданья задаёт храпака.
Вечереет... Со струйкой слюны на щеке, с лежака – во весь рост
подымается. Покряхтевши, уходит в село первых звёзд.
И у пыльных ворот, там где вдовушка ждёт его долго, –
бац!– спросонья башкой задевает медь лунного гонга.






ПАНУРГ
Я счастлив, что я – это я, великолепнейший Лёва Беринский!
Но ежели шнобель мой вам не по вкусу, образ жизни:
буффонада & whisky, –
извольте, я тут же лавчонку свою прикрываю
и горло – вот этой вот бритвой – перерезаю,
а наутро встаю с бодуна: пара ног; пара рук!
А уж рад! Бо теперь знаешь хто я… Та як ж вiн… Панург!
– Ах, Панург, – станут девки кричать мне, эдема исчадье, –
ах, пойдём, мы уж как-нибудь вместе поднимем вопрос
насчёт как там становится встанькою ванька –
ну прямо хипноз!
–О Панург, – за советом припрутся до хаты “Д-Д”,
домкрат-демократы, –
что там чернь говорит? не пора ль нам во власть?
не уверен пока ты?
 – Хе, Панург, – будут брызгать слюной на базаре евреи, –
ты тут что продаёшь?
– Рупь за грош!
– Голова! Обрезайся – и обратно крестись поскорее...
А под вечер, когда, говорят, над Парижем сияния
протуберанцы,
я бы шёл на кладбище Saint Paul, затерявшись в толпе,
и молил бы под деревом, где творец мой лежит,
чтобы – раблезианца,
то есть самоубийцу – меня бы забрал он к себе.





ПОЗДНЕЕ РАНДЕВУ
Ай, да хватит чураться, присядь уже рядышком, вместе
подсчитаем давай, сколько ж мы не видались: 27 на 12,
и в каждом по 4 недели
солнечных или пасмурных дней и закатов (помимо
лун во сне и в окне над объятьем с кем мы рядом бывали, помимо
рассветов со снегом сыпучим, кудахтаньем кур чи истошным
криком и взмахом крыла и протяжным зевком гусака,
может – предка тех вон гусят, то есть прадеда всем); 57
миллионов (в одном только 61-м!) кроличьих шкурок; 63
миллиона кроличьих шапок (только в РСФСР!); 115
миллионов роскошных тюльпанов per annum – замёрзших
или увядших в вазах; 9%
человечества – умерших только в Европе! И мы сами
с тех пор
– я и ты –
3,5 раза сменившие тело, три с половиной
превращений, здесь на земле, а возьми ты в расчёт ещё звёзды,
а возьми двойников наших в дальних мирах, парадизах…
И вправду:
крепче смерти любовь…
Так придвинься ж, любимая, ближе…









Сборка "ГИМНОТАРИЙ
ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ
Лучше б ты умерла.
Лучше б ты умерла, моя первая, любовь моя Ляля,
и тогда бы хоть там, в другом мире, хоть один бы остался свидетель
жизни, юности знойной моей, соучастница пира, и вскоре
мы сидели бы, может быть, вместе на обрывистом том берегу
и на землю глядели с высот, припоминая
понемногу, внизу узнавая
пейзажи, ландшафт, что сиянием бил нам когда-то в глаза:
старый двор под персидской сиренью;
красный склон террикона; страну, где, бывало, валялись
голышами мы в душном стогу
или в солнце, или в пуху одуванчиков; речку, в которой
по ночам мы купались, как два лошадёнка…
Возможно, конечно,
что никакого другого
света и нет – но ведь это
вопрос ещё, остаётся надежда… А так –
ты ведь просто пропала для нас, почём зря изжила
свою жизнь, поцелуи свои как огонь,
вздох капризный ребёнка,
у которого сладкую штучку опять отнимают, сластёна…
Лучше б ты умерла.
Ты мне дверь открываешь, и я вижу: лучше б ты умерла.
Ты мне дверь открываешь: лучше б я умер, увы,
тридцать вёсен назад – от счастья и от любви.




ВТОРОЙ ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ
Любовь моей юности – на том свете уже, аллилуйя!
Прав и славен ты, Эль Элоим, протряси нас, землян, пропесочь
род людей и животных, и трав, и камней, и пылинок…
Если б, Господи, только не ночь!
Ночью город уснёт, и сквозь тысячу дырок в заборе,
отделяющем эйн-соф от нашей тоски,
светлый тамошний пляж
на брегах бесконечности,– бьёт сиянье, и я как мальчишка
с колотящимся сердцем, бегу,
приставляю к отверстию глаз.
Санаторий такой. Без одежд?– нет, совсем без телес
кавалеры и дамы гуляют, как в Бендерах, под ручку,
и солидный ведут разговор… Стайка девушек-душ
суетится у самой ограды; зыркнув в трещинку – там воровато
перебегают, чёрный зрачок приставляют
к неожиданной щёлке, на коленки
опускаясь, на корточки – нежною буквицей “Ф”…
Кто им нужен здесь? Город уснул, день был трудный
и тревожный, заботы лежат на сновидческих лбах... Ах,
где ж моя среди них за той длинной оградой, могла бы
хоть в глазок заглянуть, где отсохший сучок...
Или всё позабыла?
Или ровно сегодня, в годовщину по счёту земному, –
от шестого там переходит, как случалось и здесь ей,
к седьмому
жентлемену? Или, боже избавь, заплыла
далеко за буи – в разливанную вечность, отливом
влекомая. Кто там бросится, тонущей, следом за ней?
И кричу, кулаком молочу… И вдруг вижу: сверкают
то не дыры в заборе – а массивные шляпки гвоздей.


ТРЕТИЙ ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ
Земля и её океаны – питательная среда
для живых организмов, а небо – вместилище,
туго наполненное
звёздами, стаями ангелов, корпусами ракет,
ну а им, что же им остаётся, утратившим плоть накануне
и ещё не постигшим уменья летать или шагом парить,
а лишь – нечто вокруг ощущать? им-то расположиться
на лето где, на ночь в апреле, зазимовать
в час предрассветный, когда падает блеском тяжёлым
иней с обочин Дороги Моисея, с Млечного то есть Пути
в звон персидской сирени над крышами?– им остаётся
толща земной атмосферы, пять воздушных слоёв
разной меры прозрачности и густоты, в них легко им
тихо перемещаться, сообразно настрою души,
вертикально,
                наискосок…
Не сочтите, однако, что воздух
пуст и порожен, прозрачные башни, шпили торчат
над голубыми течениями; золотая пшеница
или лучи колосятся над маревом перистых почв;
розарии, неограждённые грушовники благоухают.
А вдали, между смутными шляхами, на туманных глухих пустырях
разноцветные жуткие свалки, кучи, груды греховности, ямы
чёрных клятв и кровавых улыбок; светлые ландыши слёз,
возросших на складе утиля или на кладбище автомобильном…
Ты, не зримая снизу, присаживаешься в стороне
на камень лазури и смотришь вокруг, как всплывают
из глубин, с твоей бывшей планеты Земля
красноватые клочья –
желчь, мокр;та, испарения злобы; меня тебе видно?
склонись, приставь
контур ладони ко лбу козырьком: все четыре вселенских
измерения нас разделяют, спорное, пятое брезжит,
в нём и узнал я тебя – это ты, человек
моей жизни, любовь моей юности, Ляля,
Ляля, лулэв ты свой мне подай –
пятипалый твой пальмовый лист
протяни в праздник радостный Кущей – хлорофилл растерявшую руку
и когда-то припухлые губы, что больше как роза
не расцветут; космический холод; мы отправимся вместе
по воздушному царству, туда, где всеобщая грёза
осуществлена – сосуществованье
ж;вых и умерших; за меня ты не бойся, знакомы
мне давно эти горние стёжки, мостки и тропинки,
словно вылопаченные в снегу – там в небесной лазури,
до дна-а, до са-амой земли, по которой шагаем
мы внизу, тяжеленные существа с обманчивым чувством,
будто ходим себе где хотим…
~ ~ ~











БЛУКАРКА
Теперь-то я знаю: рай находится в направлении Тулы.
Потому что оттуда, когда где-то там, по ту сторону мира
пред тобой
всепрощающе распахнули ворота –
налетел сюда бешеный шквал.
Теперь-то я знаю:
там сыро и холодно, мрак и раздрай,
потому что в те несколько долгих часов,
покуда его там открытым держали,
дожидаясь пока ты войдёшь, – между тем как меня
ты искала на улицах города и в переулках,
в скверах, парках, садах, и панически билась
в нашу природу, как птица в стекло, чтобы душу
свою выплакать мне, –
всё качалось и грохотало вокруг, с неба сыпались камни
и глина с корней
лип и ясеней выкорчеванных, паривших
выше крыш, так что меня
– и при молниях, в окне на седьмом этаже –
было не разглядеть.
И теперь я не знаю: ты уже у себя там, а может,
у ворот тебя не дождались и заперли, тюхи, и бродишь
где-то здесь, непоседа, в заблудшем в мирах нашем мире,
дождливом и сумрачном, в городишке без фонарей,
под балконом, под самой квартирой моей...
                Подольск, 25 июня 1984





ПРОМЕНАД
Вроде киноартиста или жлоба – с георгином в петлице
сижу, протянув две ноги, на скамье, площадь Пушкина,
юные лица, –
у фонтана, с мокрым – от солнечных брызгов – мурлом,
так и брежу: девчонка ко мне подойдёт, и потом...
Парни ходят кругом, парень с девушкой,
девчата с девчатами,
у которых цветы осыпаются с платьев
под жадными взглядами.
Три красавицы в жизни любили меня, я сижу
с парой щёк, дряблой грустью набрякших, – самая первая
и сладчайшая, Лялька, вчера умерла – минус юность моя.
Должен, значит, я жизнь сначала начать: расселся как жлоб
или к cinemastar немого кино из 10-х, 20-х, Пикфорд в 27-м –
с георгином с петлице, разве тросточку вот не верчу –
не хочу,
чтоб
в каталажку забрали или в дурдом...
И солнечный ветер рвёт в лохмотья, терзает фонтан,
осыпая и полня глаза мне слезами – беспорточник, вандал...








ПРОГУЛКА ЗА ОКРУЖНУЮ ДОРОГУ
Чудных зрелищ и всякого дива полна городская огромная свалка,
сотней люстр сверкает – большой, настоящий театр!
Согнутая передняя ось: жестокая драма;
груда битых тарелок: водевиль, хеппи-энд;
в воздухе три мотылька: ах, pas-de-trois!
и жук – в "Годунове" Шаляпин – гудит в контроктаве.
– Папа! Папа? И мы с тобой!- следом кинутся дети.
– Ты куда?– тихо спросит жена. Что ответить ей? В парк.
Расставляю складной табуретик, сажусь над обрывом:
наблюдаю искусство и жизнь.
Отсыревший, в серебряных пряжках, альбом
распахивает ворота: свадьба! радужная хупа!
В белом черепе у последнего, может быть, в мире коня
муравей грозно дует в фанфару – в трубу Гавриила.
Напластованья бумаги и глины репетируют оползень почв
в Йом-Кипур, в судный геологический день искупленья.
Ближе к ночи являются тени и рассаживаются вокруг
поодиночке, над мерцающим амфитеатром:
это грустные тени любовей, подло преданных Ею
или Им, всеми ими, живущими и кайфующими
кто где как может
Он – в Москве, Она – в Беер-Шеве,
Он – скрипач в Метрополитен-опера, Она –
барменша в Коктебеле,
Он – любовник Сони Ронел, Она – активистка
за свободу индейцам,
Он – отец троих её шумных детей,
Она – мать троих его шумных детей,
укорачивающих ей жизнь, пока он себе
прогуливается в парке.


СВЕТЛАЯ СМЕРТЬ НА БАЛТИКЕ,
В ПОЛДЕНЬ, В ОКРЕСТНОСТЯХ НИДЫ
Я покинул посёлок – и навеки забыл про тебя.
Как ястреб – крепко ноги переставляя, поднимался я выше
и выше
к дальней, горней вершине дюны, с которой, быть может,
я и увидел бы синее море,
но – о, горе! – поскользнулся и вену порезал
под самым (poplitea) коленом
о стеклянное лезвие склона...
Одиноко – в песке, в тишине я сижу, полусонно
двумя пальцами жизнь зажимаю и вижу, как зной,
поток золотой – золотого
времени хлещет через меня, ослепляет, качает...
Засыпаю и чувствую: размыкаются пальцы мои
и струистое красное "Лёва"
вытекает в пустыню, окрашивая ландшафт...
Хоть стакан подставляй, на прощанье, на брудершафт...
Кукареку!
или куку!– что кричать? Что кричит
подстреленный ястреб, когда бьёт он крылами
и вращает глазами?
– Хррррррр...







ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД

Мир пуст. Ни птиц, ни зверя, ни людей,
ни ветра в поле и лесу – к твоей
огромной радости. Покой и тишь в округе
Лишь ржавый долгий скрип земной оси,
кривой и выпершей вдруг на подворье – оп-ля! –
как дышло ли, непарная оглобля...
Брось всё...Расслабься... Нижнею губой
коснись ноздрей... Ведь ты хотел – и вот он
желанный миг: один, никто не станет
мешать, хотеть чего-то... Так и тянет
прилечь, конец всем болям и заботам,
эдем, где можешь, дней не торопя,
здесь понемногу, да, прийти в себя,
в себя – довольным, полным идиотом.





КНИГА "НОВОЕ БЫТИЕ"

























23 ПРЕЛЮДИИ И ФУГИ Л. БЕТХОВЕНА У МОРЯ




Публикация Льва Беринского





























ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Данный стихотворный цикл был мной написан в 1986-м году в Мойнаки,
курорте под Евпаторией, и по разным причинам публикуется полностью впервые. Преткновеннейшей из причин было нежелание издателей поверить в реальное моё бессмертие – посему выражаю здесь искреннее моё восхищение мудрому публикатору, проявившему притом и редкостное
понимание абсолютного моего убеждения в том, что форма 23-х "Praeludien und Fugen" имеет в музыке такое же право на существование, как и расхожее fifty-fifty-число 24 у Шостаковича или прямо-таки устрашающие























48 штук в Das Wohltemperierte Klavier сочинителя, который и сам-то себя называл "придворный композитор короля польского
и курфюрста Саксонии".
Mai 1996



СТЕРЕОЭФФЕКТ МЕЧЕТИ ДЖУМА-ДЖАМИ
В ЕВПАТОРИЙСКОЙ ГАВАНИ
Два минарета, две башни, справа и слева
от купола, когда поутру, Муса ибн Ицхак,
прибывал, бывало, ты морем, – две башни с порталом
посередине – как пропускные ворота
на континент
с песками его, лесами и снегом, – две башни,
что теперь и тебя в темноте, как наводчики, проводили сюда,
Исса ибн Моше, – правая, в непроглядных высях рассвета,
где завис (Лахавле! Лахавле! ) муэдзин, его крик
распростёрся, как тень, надо всем, может, Понтом Евксинским, –
и левая башня, где охранник ночной, соловей
стал визжать, точно режут его, истеричная птица,
и, конечно же, разбудил аж в Стамбуле мальца
в твоём великолепном дворце, то есть будущего негоцианта
и достойнейшего эфенди Муса ибн Исса.










ТЕРАПИЯ
Если 6 это зелёное, обезумевшее море плеснуло мне в голову
и до дна залило мою память
так, чтоб я все позабыл,
стал натюрмортом, то есть мёртвой природой...
Благодать, солнце тихо восходит,
освещая мои тонкие, разломанные берега, атлантическую
мою чашу
с медузами квёлыми, повисшими на камнях, как бельё,
с золотыми рыбёшками в тёплых лазурных лагунах
после отлива –
с червячками, головастиками, молоками в травах, икрой...
О моя будущая жизнь! Крошечный нежный монстр
с коготками
                на восьми
                цепких присосках…
ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
Это что – это белый айсберг вдали или большая медуза?
Это – голос плывёт из-за кромки планеты,
певца ЭнрикоКарузо.






НОВОЕ БЫТИЕ
Вэруах элогим мрахэфэт аль-пней хамаим
Телевизионные волны начинают вступать, слава богу, в реакцию
с мировым океаном, с первозданной волной голубой.
И летучий кадр, воздушный слайд обретает
плоть и масштаб, и над морем встают
рыцарские замки, шахты, церемониальные
залы собраний, всегда здесь открытых, атомные котлы,
прекрасные монстры периода юра, с ощеренной пастью
на марке почтовой; встает телемост
меж двумя континентами - величавая мраморная арка,
под которой
проплывают суда и аэропланы, навек исчезая
в бермудской лазурной бетономешалке; а сверху,
на сгибе портала
Богоматерь, присев по пути из Лувра в Белиз,
как беженка,
грудь обнажает –
и струйка солёной воды
обжигает младенцу безгрешный желудок, а сплюнуть –
ума не хватает.
Возвращенцы из будущего
рыдают, рассказывая о завтрашних стройматериалах,
просто слезами исходят - как медузы в песке.










В ЛУЧАХ КАК РЕШЁТКА
Хоть бы кто-то там вскрикнул – на краю мира, в тихом море лазурном.
Море тасуется. Я вскочил бы, карт рассыпав колоду
и приставив ладонь козырьком:
– Человек за порт;м! Адью всей весёлой компании…
Может, плыл бы я час, или два, или день –
не спеша, точно я совершаю прогулку
где-нибудь в Леруа или знойной стране пирамид:
глянешь вправо – лазурь, волны счастья,
глянешь влево – лазурь, волны счастья,
обернёшься назад - на водных велосипедах
катят счастливые парочки, только радуга брызг...
К полдню, быть может, вплыл бы я в акваторию, исполосованную
тенью, падающей с небес – от моста,
с колеями железнодорожных путей: в Стамбул и обратно.
И воздушная линия: по облакам, чуть прорезанным рельсами,
шпарит аэроплан на двух надутых колёсах,
третья шина волочится, на шпалах подпрыгивая и тарахтя.
Солнце– роскошествует, расшвырялось лучами.
Тень от лучей,
как решётка, ложится на море, разлинованная красота…
Нет, пожалуй, я там никого не спасу, в этот мир не верну –
только сам, не беда, утону.
ТИГРА СЕГОДНЯ ЗОВУТ МУРУРОА
У тигра опасна – его ощеренная пасть.
Мальчик стоит и бросает камешки в море,
мгновением позже
монстр кажет ему свои белые саблевидные зубы,
ряд за рядом
они выдвигаются из необъятного зева, красноватая пена
каплет с вечернего, в чёрных прожилищах, нёба…
Теперь представьте себе, что вы ему в хавало бросили
ядерную бомбу.
РАССВЕТ В КЛАССИЧЕСКОМ СТИЛЕ
Гладь морская. И хищный на ней
Отблеск неба. Наскальная группа.
И два юных, живых еще трупа
На воде, у подножья камней.
ШЕЗЛОНГИ
Грибы вырастают на свалках. Детей находят в капусте.
На женских пляжах, пустынных с рассвета, ангелы
пристраиваются заблаговременно, улёгшись, колени и плечи
слегка приподняв, дыхание задержав
уже в предвкушении (а ведь никому
и в голову не придёт на них натравить
исследователей или бригаду
тигроловов) –
и тогда расти начинают грибы в небесах,
дети в песке
и в прибрежной воде – безобразненькие черти.
НЕДУГ МОЙ, КРЕАЦИОНИЗМ
Только подумаю – ветви, горя апельсинами,
свесятся с потолка, или только взбредёт –
и пауки, на ногах высоченных вальсируя,
ходят меж стульев, танцуют всю ночь напролёт.
Берег представлю себе - и под ветром за пагоду
парус качнётся в окне, а придёт мне на ум,
что безопасно ступать по заливу – и на воду
сходят яхтсмены смеясь, направляясь в Батум.
Кто ж сумасшедший? Мой ум нездоров ли, что силится
сад или гавань во тьме сотворить и тоске,
или природа, в которой - едва что привидится! –
мир мне послушен, повисший на волоске?
* * *
Метафору не выдумывают. Она висит в воздухах
как чайка - ветреная и белая под 6eлым облаком.
Замечают её перед штормом: на чернеющем небе…










НАДПИСЬ НА ВНУТРЕННЕЙ СТОРОНЕ
ОБЛОМКА АМФОРЫ, ВЫБРОШЕННОГО МОРЕМ



   Тиран, тебе не запретить
    мне здесь плясать иль слезы лить
          под звуки зыбкой кантилены,
вслух о свободе говорить
   при шторме иль с ума сходить,
      в тиши карабкаясь на стены...








РИФЫ, ВРОЖДЕННАЯ НЕМОЧЬ
Европа становится больше и больше, а моря вокруг отступают.
На юго- и западно- и северо-солнечных пляжах,
у Бискайского чудо-залива и на скалах Мисхор
стоят малыши и смеются, калеки, хохочут, зажмурив глаза.
Волейбольный мяча перелёт – не для них.
И слишком кругла
земля, чтобы бегать наперегонки. А строить песочные замки –
у него, у бедняжки, разные руки: это левая, видите... правая...
Вот и стоит он, и камешки в воду бросает, поднимает после каждого всплеска счастливое личико к маме:
– Здорово, a?
Камешки падают недалеко: метр, два метра.
За сезон нарастает суша – в иле прибрежном
показываются кривые моллюски и желтозелёные
полипы, пластмассовые игрушки, в которых осеннее солнце
имплантирует длинных червей и завязь больших,
как у атолла Муруроа, разом подешевевших
горошин жемчуга...
И дети разъезжаются умирать
                на континент.
КОРМУШКА
Ангел чёрных пустынь – Малэхамовэс  давно перебрался
в города и селенья.
Но в океане, где тонет роскошно белеющий лайнер,
продырявленный ржавой баржой, – людям приходится
жизнь самим у себя отнимать – или друг у друга, взаимно.
Ибо слуг у нас нет.
И тут начинается:
Станислав Юрьевич, видите ли, гуманист!
Пастор Фортенбрас мог бы по чину, но не должно: турист.
Дантист Гершл Натанзон, ярко выраженный материалист,

с удовольствием вытряс бы душу из капитана –
знай он только: кто здесь капитан?
Пассажиры бузят, паникуют, бегут или падают в обморок.
Двенадцать безмолвных матросов спускают на воду
огромную шлюпку – и лопатами, как кукурузу,
в две кучи, с верхами,
сыпучие души сгребают – и выгребают
восвояси, вон из этого мира.
И золотые початки скрипят и трутся, сверкая на солнце.
На берегу, в белой форме своей адмиральской,
то одним, то другим своим согнутым локтем
оскорбляя ландшафт на похабный манер итальянский, –
стоит и крутит бинокль металлическим ногтем
Малэхамовэс – заготовитель по нашей планете, тринадцатый в шайке –
и смотрит, как жадно ныряют с высот, там кормясь,
приграничные чайки.
ОТКРЫТКА ИЗ ГОСПИТАЛЯ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ
ДУРРАНСКОЙ ВОЕННОЙ КАМПАНИИ
минобоязь врожденная травма
солёные ванны я становлюсь у моря
на колени и окунаю голову позвоночник
клюют хищные чайки я поднимаю
таз лазури за ручки и все это дело
тащу в сад где фрунзе христос
нагоняет издали с моря
волны гуляя там босиком я его отдуваю губами
как муху в блюдечке с молоком как молочная ванна
месяц май море скисло свернулось как хлорка как хлорная
ванна совсем не течёт только вязко как гипс только ангел
подходит наставляет винтовкуи что-то про мать
и пойдём говорит нужно Weltschmerz  твой загипсовать.

                НЕЧИСТЬ
Пляж. Над пляжем "Тиха вода" –
слышен шлягер долгий день,
а в кустах, где будка "Фото",
фотятся  кому ни лень.
А с мосточков, не мешая,
бес хвостатый, разрушая
белый свет, – своей удой
ловит с понтом рыбок малых,
а при этом достаёт
аж до барж и донных тралов,
и до птиц из-под высот,
и до гор на горизонте…
Люди, чёрта ж урезоньте!..
Но в одной с ним, видно, шайке
воры, клерки, попрошайки,
да и голубая кровь,
новая, из грязи в князи…
Да и дамы… Ей, заразе,
подфартило – вся в экстазе,
снова фотится и вновь.









НИШИ
Птица в воздухе сладостно пеит, в голубом округлом оконце,
и – измучена песней – смолкает, а окошко её
закрывается, как зрачок
фотоаппарата.
Кругом – стены воздушные, ветер шуршит
камышовыми занавесками.
Кири-кир. Чив-чивив.
А потом занавески, отгнив, опадают, под ветром осенним
проступает кирпичная кладка, а в ней – пыльные гнёзда
для людей, заселяющих их.
И безмолвье кругом. Только слышно, как вертится
планетарная мельница.
*  *  *
Каждая капля, с неба
летящая вниз –
след оставляет, стеклянную трубку.
Солнце выходит –
отвердевает стекло,
золотом покрываясь и медью.
И ветер, идущий
из пустыни – поёт
на этом органе, остро мерцая песчинками.
ВАШ Л. Б., ДОЯР
Расставляю свою табуреточку меж двумя лагунами, сонно
море, корова лазурная, мычит. Через двадцать минут
полон метафор бидон, я несу его осторожно
домой: только б не расплескать!
Утром я выхожу на поляну – высоко надо мной
лайнер летит реактивный, я простираю
обе в небо руки, и огромное вымя его отпускаю
лишь до капельки выдоив – и за ним, мужеполым,
тянется следом струйка пролитого молока.
Птиц на дойку веду и железных героев, и цветочницу смерть.
Ночью – нащупываю в темноте дойную ночь.
Толстушки-коровушки с плакатов глядят на меня
и моргают, и в солнечном свете у них склеиваются ресницы.
В Костроме будет выситься памятник мне, как пелось, бывало:
"Дорт, бай дер Волге…"
Мама Рухл и папочка Шмилик,
разве к такой меня жизни готовили вы, а потом
– Кишинёв не Сорбонна –
меня отдали к Логину. Цуркану, по классу
аккордеона?
НАВИГАТОР
Всякий раз, когда я – днём ли, ночью – становлюсь
на оба колена
и молить начинаю его: борух ато адойнай , и т.д., и т.д., –
он невольно лицо обращает ко мне (я ощущаю
взор его) и на время приходится
отложить ему в сторону Книгу Судеб или выключить
всеохватный его телевизор или, может быть, выпустить
колесо рулевое из рук...
Чего стоят тогда мои пени: корабль без присмотра
– Вселенная –
и швыряет её, и на гребнях во мраке несёт.











* * *
В начале мая выпал снег, медузы
лежат на берегу, и непонятно,
их шторм ли вынес мёртвыми уже
или замёрзли здесь, на эспланаде?
Ведь разница огромная – не столь
для них теперь, но для меня... меня...
В ГОРНЕЕ НАЛОГОУПРАВЛЕНИЕ
Когда бы с каждою волной
мне ветер прибыль приносил бы,
я белый сейнер прикупил бы…
Но сверху гляньте же – в какой
всю жизнь брести пустыне мне,
где вместо волн желтеют дюны
и призраки – пустые шхуны
мертво дрейфуют по стране.


















*







Всегда найдётся корабль
повисший над горизонтом – дыра
в антиматерии, в форме
КОРАБЛЯ.
Насколько же достоверней и долговечней Летучий Голландец.







РЫБНАЯ ЛОВЛЯ В ВЕНЕЦИИ
Для равного распределения
по всей планетарной поверхности этих скучных осадков,
выпадающих за окном, – не столь важны
горные пики (например: Арарат, спасший нас
в прошлый раз), сколько глуби и пропасти нашей морали.
Я вижу идиллию: люди, удочки, размотав,
в лодках присели и на всплывших зеркальных шкафах,
а у них за спиной встал – гребёт и поёт –гондольеро
Энрико Карузо,
а божественный Марио Ланца
c ним вступает в дуэт, покачиваясь
на автомобильной камере, по ту сторону мира.


















МОЙНАКИ. В ГИГАНТСКИХ ГРЯЗЕВЫХ БАНЯХ
I
Чёрные существа, востроносым белея лицом, лежат
запелёнутые
                как младенцы.
В воздухе – ласточка. Здесь
с птенцами она обитает в изгибах горячего
трубопровода. Соломы
и глины вокруг не сыскать – она научилась
выщипывать склеенные ресницы у сонливых существ.
Пузырится грязь на мраморных плитах, пускает фонтанчиком газ.
Розовоглавый в грязи червячок высунется по пояс –
ласточка выдернет тотчас его из нежных чресл пациента
и уносит наверх и поровну делит на пять частей.
Кот на трубах царит, по соседству.
Все входы и выходы он контролирует, запросто мог бы уйти,
но здесь он прижился, среди чёрных существ
и пернатых самочек этих,
с которыми у него случаются дети.
Кот ведёт себя так, словно ласточкам – кум, и ворует птенцов
по временам, когда смертность мышей возрастает
от удушливых газов.
2.
Раз в году, в мае обычно, но бывает и в августе,
вдруг приходит беда: целебная грязь
на больном каменеет – за 20 минут,
покуда тот нежился в ней: бракованная партия ила.
И никто уж тогда им не в силах помочь –
отбойные молотки
тут бесполезны.
К арке баржа подплывает, и пострадавших
выносят по одному –
как памятник себе самому.
Весь заход, всю несчастную смену, штук 50-60,
грузят и тихо увозят на край мира, аж за фарватер,
и там высыпают…
Всё это, в общем, не тайна – но людям ведь надо лечиться,
Им приходится рисковать, опасность, да, велика.
Всё равно что летать самолётом. Или жить на земле.
3.
Грязь вытягивает все соки из человека.
Женских бань весёлая грязь
и сонливость мужских
сливаются в баснословном резервуаре,
где идёт подогрев и реконденсация; дети
что заводятся там, – днём опасливо прячутся
в чугунных котлах
(и только видно, как лопаются пузыри
на чёрной зеркальной
поверхности),
а ночами,
слоняются по раздевалкам, в закоулках пустынных буфетов,
и сторожа, заглядывающие в окна,
пальцем стуча по стеклу, – называют их: бесы.
4
У грузина Нодара, покуда подрёмывал он
в грязи, пророс из-под мышки - за 20 минут! -
толстый, стеблистый подсолнух.
Трудно сказать: то ли семечко завалялось в грязи,
то ль запуталось в жёстких его волосах
на привалах в подсолнухах, словно в раю,
двадцать семь лет назад, ах, когда он гулял
по полям с москвичкой Светланой (я ему её тут отдаю).
Так или иначе, а был вызван главврач.
И пациента
со всей осторожностью выкатили из брезента,
предварительно вырезав для стебля дыру –
чтобы мог он расти.
А Нодар объявил, что готов и впредь возмещать
ежедневный убыток
за человеко-место, еженедельно шесть человеко-дней.
В светлую память любви неизбывной, первой своей.

5.
Где нежная Тома, бригадирша грязеразносчиц?
Нет, дело не в жалобах, только надо мне знать,
где эта Тома, эта женщина с полными негой глазами,
так заботливо в прошлый раз
грязью окучившая меня, словно я нарцисс из Сарона,
и сказавшая мне: "Знай, возлюбленный мой, я покончу с собой
без любови с тобой".
Где она, эта нежная Тома, и почему грязь сегодня
с пурпурной искрой?







 









В ГОСТЯХ У ДЯДИ РАХМИЛА, АМЕРИКАНЦА
1
Шофер рассмеялся…
На заднем сиденье, в лимузине без верха
Андрейка сидит, осторожно
сняв с курточки, двумя пальцами, с рукава,
воздушную стрекозу, очаровано вертит её,
щитовидное долго брюшко изучает, два глаза, в которых
мир как будто потрескан окрестный,
хвост загнувшийся, с капелькой дёгтя – со страху? потом
отрывает ей ножку, другую, крылья щекочут ладошку:
он их удаляет – верхнюю пару, нижнюю... Изучает
огроменную страшную голову, три
едва ещё шевелящихся отростка на теле червя, и вздыхает,
закончив свой труд:
– Капут!
Шофёр, обернувшись, смеётся.
2
Андрейка стоит среди гор, на поляне, под небесной лазурью.
Большие благоухают цветы, а небо поставлено так,
что из-за вершины
бьют лучи как из кратера; Андрейка зажмуривается
и сквозь склеенные ресницы
видит шарики в воздухе, чудных живчиков, как конфетти,
червячков, целый рой паутинок – микробы, поди?
Ведь не зря говорил дед Петро, с ним прощаясь в Смоленске:
– Ну-у-у?.. Ну куда ты с ней, с дурой-то? В грязную тую страну…
3
Ребёнок остаётся ребёнком… Что видит, в то верит.
Видит Андрейка: человеческий контур прозрачный, до самых
небес, в двух длиннющих руках –
два поднятых флага: на одном – серп и молот, а звёзды
(среди бела-то дня!) – на другом.

 – Дух Рейкьявика! – говорит ему дядя Рахмил
по-еврейски, потом по-английски, а мама – по-русски,
но Андрейку не убедишь, спорит дерзостно, звонко:
– Это был марсианин! – и стоит на своём…
Ребёнок остаётся ребёнком…




















ДОСЮДА Орфо и правочка 21.3. 30



Сборка "БОКОВАЯ ДВЕРЬ"
ЗАРОЖДЕНИЕ МИФА
Полночный город был разбужен
не громом, не обвалом скал.
Их разбудил немой, неслышный
луч, световой с небес сигнал.
В зените, там, где чёрный сектор
Галактики повис в мирах,
сиял немыслимый прожектор –
звезда на страже. Божий страх.
Чего все ждали, и чьё имя
шептали, призраков слабей, –
то знают Улька, Дов, и с ними
их девять мёртвых сыновей.
Никто не спасся, не укрылись,
а семьями – мать, дети, муж
на землю спать в гало ложились
и больше не вставали уж.
СВЕТ, ЕГО ГРАВИТАЦИЯ – НАША ВЕЧНАЯ РЕАНИМАЦИЯ
Трехсотместный лайнер небесный упал на поляну.
Ни вздоха в цветах. Ни движения. Лишь понемногу,
поднимаясь со светлым вздохом и стоном в траве,
стали души сходится к груде обломков,
собирая из всяких железок и остатков дюраля
что-то планера вроде – и в синее небо
вдаль пустились они через реки, горы, поля…
А в полночь незряче поднялся на отшибе в бурьянах
окровавленный парень и в месиве красном
отыскал часть крыла, металлическую доску –
и вскарабкался, лёг на ней вдоль, как пловец, головою
к обрыву земному...
И победная, медная, полная в небе Луна,
как магнит, подняла его в воздух, и мощно тянула
всей своей световой гравитацией – как несла б сёрфингиста волна…
И ещё до рассвета он прибыл на место. Не так уж и долго, а?
ЗА СИЯНЬЕМ ТВОИМ
Опускается ночь, космос бьёт, как сквозь дыры, сквозь звёзды, и я
от любви умираю, Мари, и от страха.
В этот час, о Мари, ты укладываешься спать
головой своей солнечной к северу, мне освещая
полуверх нашей тёмной планеты.
Поворачивается Земля – ты лежишь головой уже к югу,
озаряя Австралию и Соломоновы острова
золотой своей вспышкой волос.
Полярная гравитация смещает твой сон – и ты спишь
на запад лицом, открывая мне земли до Ла-Манша и дальше.
Марс – ужасный – встаёт над окном, твоё в панике сердце вспархивает
на восток, всполошённое – к полной Луне: норд-вест,
к океанским теченьям: зюйд-ост...
И мечусь я, бросаюсь за сияньем твоим, бьюсь о воздух
ладонями
и в четыре стены головой...
Солнце вплывает. Ты ступаешь на глиняный пол,
твоё тело наполняется плотью, как гейша на авторучке
у Шурки Криштула (ах, made in Japan!), если её
медленно приподымать…
А с утра – нескончаемый день, солнце в небе горит, и сияет
земля, как пластинка вращаясь, и над пляжем, над штрандом
Марио Ланца
умирает от страсти до самой вечерней зари:
О, Мари!.. О, Мари!.. О, Мари!..









ЭТА СЛАДОСТНАЯ БЕСКОНЕЧНАЯ ЖИЗНЬ
Это верно, когда-то, наивен и юн, я взаправду готовился
стать великим поэтом, всё думал – писал, всё думал –
слагал, всё думал – марал и себе, должно быть, до донышка
издумал и вымарал
мою левую, бедную эмисферу мою, полушарие мозга,
что ведает
– если верить наукам – анализом
мира внешнего. И теперь
в сентябре, когда падают листья, когда падает
барометр, когда падают
цветные, как бархатный занавес, дожди с высоты,
я медленно озираюсь вокруг, как ребёнок
во сне или заяц в полях, или грач
перед дальним полётом. Какие
вокруг возникают видения! Вижу берег морской,
вижу памятник – золотой
с червлёными на постаменте
громадными буквами
– А и В –
и ладонь, что как облачко лёгкое мне протянута с высей,
или тучу, нависшую из щели небесной как страшная длань.
Наступает октябрь (мне расскажут), в атмосферных слоях
происходит, меняется что-то, и я начинаю
слышать музыку: каплями света набухают ноты в тиши:
"до-ре-ми", "до-ре-ми", и кричу я:
"ду-ра-ки…", "ду-ра-ки…".
До весны надо мной медоносно наплакавшись
горестными слезами,
мне будильник под ухо поставят: вставай, мол, апрель! –
и я чувствую: солнце перекатывается у меня за глазами,
и счастливо смеюсь, как младенец, обе ножки задравший
и беззубо почмокивающий зелёную карамель.





В РОЗОВОЙ БАНЕ
Человек, для чего две руки тебе?– ты не ангел,
 в небеса не летаешь.
Человек, для чего тебе целых две пары
конечностей?– ты не охотничий пёс:
не гоняешься за антилопами; ты не мышь –
от кота не бежишь!
Для чего тебе сердце твоё, если ты не желаешь
со мной разделить, с твоим ближним,
эту хлеба краюху?
Для чего тебе, глянь, эта штучка, и та? –
всё, что выдано было
в этом мире тебе напрокат?
Для чего тебе, Боже, здесь я – на земле,
а земля – во вселенной,
а вселенная – в розовой грёзе твоей,
в зыбком старческом бреженье,
в ароматном, как в бане, сладковатом тумане,
где сидишь ты и дремлешь, и снишься
себе
самому








ЛЮДИ БЕЗ КРЫЛЬЕВ
Люди без крыльев – это что ещё тоже за особь?
Вон он, гляньте: не зверь – две руки у него, две ноги.
Не ангел: к Творцу не летит, в небеса не стремится.
Не человек: у того хоть раз на веку
всколыхнётся и вскрикнет душа, вскроет плоть, распластает
два крыла на ветру –
два длинных и острых, как нож, и белых как снег...
Вы, о ком я толкую, вам дано ли понять, что такое есть ветер
или свет, или след комара на осеннем пруду,
или только жратву да утехи ты маишь в виду,
пинг-понг,
сауну,
медицинские средства, анти-
медицинские средства, анти-
медицинские антисредства для усвоения,
выделения, распространения ("как песок"!) себя на земле...
Мой Сёмка, два года назад 
сосчитавший в Москве всех ворон и воробышков –
окончательно сбрендил
и ушёл, подражая Алеко, в поля к журавлям.
Сёмка учится там
у двуногих, двукрылых – летать,
ест рыбёшку и спит на болоте во мху, как в пуху,
и на все наши: "Где-е-е ты-ы-ы? Ау-у-у…" –
(как в том анекдоте)
отвечает с набитым морошкою ртом: “ва-ам-ху-у-




ТЕЛЕПЕЙЗАЖ-82
(раскадровка)
Кровь из трупов – фонтаном, как из скважины нефть,
и густеет на гулкой булыжной – паркетный настил
с пустотелыми вмятинами голов, животов и колен.
Это – ракурс земли.
Облака, атмосферная толщь продырявлена бомбардировкой,
и в орг;не воздушном по трубам лазурным
воздымаются души со свистом – такой пылесос.
Это – ракурс небес.
Где ты, Господи, в отпуске? На берегу разбегающейся вселенной?
Кто ещё говорит о добре и злодействе?
Кто ещё и о чём говорит?
Онемела природа – вод, воздуха, суш.
Всё сначала опять начинай:
"и познал Одэм Хаву..."
Шорох в трубах. Пылинок и душ.
Финикия: безбожный, безлюдный, без флоры и фауны рай.








ЗАТМЕНИЕ

Человек или контур на Солнце стоит – с головой и руками,
парой ног,
и плотная тень
ложится на дальние горы земные, а правой ладонью
закрывает он остров Цейлон, левой – берег Бразилии; Африка
держится на электропоставках;
Гвианское голубое течение тихо впадает
в карман пиджака ему – и стоит как обоссан, с манжетины брюк
по лодыжке стекает, а где-то внизу, у ботинка
поднимают пингвины немыслимый гвалд…
Он чуток наклоняет профиль лица – и уже Би-би-си сообщает
весёлую новость: в Гренландии распускаются пальмы,
павлины и павы с Инда летят на Лонгйирбюен, а к ламутам –
обезьяны-летяги
из Африки, которая, сказано ж, держится
на электропоставках.
В Европе темно, первозданный разброд, все вокруг
бегут, расшибаются, падают в обморок или готовятся
умирать, коровы и птицы зарываются в мусор, невесты
брезгуют суженого поцеловать, прилечь вместе
и даже в отдельную, если рядом, кровать.
И что б ни выделывал он, этот фокусник, шут –
то ноги свои раскорячит донельзя, то по-ленински выметнет руку
или выпятит ухо, выпучит пузо, как барабан, –
Африка держится на электропоставках
ЕЭС и др. стран.

И вдруг расхохочется, растопырив
– по два вместе и пятый –
пальцы десницы,
так что пасть скандинавского пса раззевается аж
до “Северной Ниццы”…

МАСКАРАД
Онколог сидит, как астролог, впотьмах, приподняв
мою звёздную схему – рентгеновский снимок, а сам я
перед ним – нагишом, точно рекрут, которому он,
ухмыляясь,
– Годен!– скажет, подарит жизнь, заодно и отпустит грехи...
Навстречу трамвай – вдруг прыгает в сторону с рельсов:
скрежет, крики прохожих,
поднимаю глаза: надо мною – кабина,
и бледна, точно смерть,
вагоновожатая, сжала судорожно тормоз рукой,
улыбаясь с испугу, но что-то в улыбке её
мне не нравится: ухмылка онколога, вспомнил!
Медведь, сбежавший из Zoo, от зноя ослепший
и обезумевший – в парке Цеткиной подбегает ко мне,
встав на задние лапы, щёлкает пастью – но, рассмеявшись
и подмигнув, и взгляда с меня не сводя –
вдруг бросается, как-то боком, на Frau Rau.
Сумасшедший денёк... Забираюсь, сперва заперев
двери в доме и окна, зарываюсь в постель, надо мной
он становится тихо, морской офицер, не спеша
отстёгивает свой кортик, свой правый, по локоть, протез
и обе ноги, и грудную клетку... И голос
я слышу его: я буду тебя
казнить, говорит он, казнить и кончать, казни-
тиконча-тиказни-тиконча... Казнить
и кончать, пока ты у меня не обхезаешься...
Маскарад! Маскарад!




МИКРОТРАКТАТ ОБ ЭСТЕТИКЕ СТРАХА И ПР.
"Герника" и "Последний день Помпеи" имеют
один и тот же изъян: представляют
ужас таким, какой паника и вправду была.
У Сальв;дора Д;ли конец света, однако,
выражен приглушённо: пузырь на продолговатой
и гладкой
голове аптекаря.
Пара влюблённых со слабыми, весенними нервами
покидает кинозал в полумраке: сюжет
во Вьетнаме, взвод зелёных беретов и т.д. – и выходят
на сквер погулять, где у них под ногами,
на аллейке, из рыхлой земли
вдруг: округлый грибочек такой, металлическая головка
чёрте знает чего и зачем и откуда полезло оно…
МИРНЫЕ ГАБИТЕЛИ
Они по оставленным бродят домам. Настольную лампу,
солонку находят, портрет вождя, иногда
играет ещё радиола, они обрывают
провода и отвинчивают бронзовые ручки на дверях.
Бывает, их брошенная собачонка встречает – они уводят её.
Они обвыкаются понемногу – заходят в дома,
где ещё кое-кто проживает, и ко мне, по ошибке,
что тут есть у тебя: дочка? сын? ах, сын и две дочки?
Записывают в тетрадку.
Ночь, а я всё не сплю, в размышленьях, в сомненье мучительном.
Может, всё побросав да и дать спозараночку дёру –
Или, если не поздно ещё , присмотреться, умастить эту свору,
а то и примкнуть – а ведь, собственно, к тихим и мирным грабителям…



БОКОВАЯ ДВЕРЬ
Куда б ни пошёл я и где б ни присел – за собой я таскаю
проём воздуха – боковую повисшую дверь.
Никто не стучится: обходя её справа и слева,
вламываются в открытые стены,
не вытерши обувь,
напирают, толпят меня, дружелюбный шлепок по спине,
смех, на брудершафт брызги шампанского или слюны…
– Ты, брат, наш! Взять с любой стороны...
Озираюсь: где я? кто это? как выграбаздаться теперь?
Единственный выход – боковая над бездною дверь.


























Сборка "К ВОЛНОВОЙ ТЕОРИИ. СУЖДЕНИЯ"
О ЧУДЕСНОЙ ДЫРЕ
Томас Эдисон и Александр Попов, ваша догадка
насчёт волнообразности планетарной природы – вполне
подтверждается ныне, и это не только
телеграфная связь, телефонная или на телевизионной волне.
Телепатия и телеангиэктазия (века примета,
красно-синие пятна у нас на носу);
Телемах, добивающий в небесах с того света
гусаков, перелётных гусей – женихов; на весу
гудящие в степи провода, Млечный Путь
(рыб серебряных полон) – всё волнуется и волнится.
А – русалки? Зелёные, водяные девицы
их шестью или, может, семью тела волнами (грудь
т.д.), с волосами как мох на заре
на украинских речках и валунах, на скандинавских песках,
на Лох-Нэсских камнях с их там mirakle, ах,
с их там ну что за чудо в дыре?
















ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ
Я не первый, возможно, кто задумался: почему
у ласточки на проводах
надвое ветреный хвост разделён и так тонко заострены
оба пёрышка крайних – словно это танцует
на цыпочки встав
Майя Плисецкая.
Фемибиномизация, говорите? Но в сегодняшнем мире,  в котором
большие хах;мим в с ё уже знают, а мудроним поменьше –
знать ничего не желают кроме чревоугодья и прочих
услаждений и люкса
(новейшее "Volvo" имеет выдвижное шасси,
сообщает с триумфом радио Би-би-си), –
сегодня
я единственный, полагаю, на целой планете
кто суёт ещё нос в этот вечный вопрос: почему
словно женщина ласточка раздвоена, взгляните:
точь-в-точь
пёрышки гладко подстрижены между раздвоем,
может быть – аккуратней чуть-чуть.










О КОШКАХ
Кошка – пав а капурэ  на рельсах – с нашим миром ещё
не рассталась.
Воробей-веселушко садится на тушку, игриво
выклёвывая весёленьких блох.
Солидные сойки, верной парой гуляя, у неё выдирают
шерсть клочками – для дома и для семьи.
Пеликаны из Индии или с озера Чад
слетаются и на шпалах неспешно
разрезают, как шёлк, шуршащую шёрсточку беж
на равные лоскутки – на двенадцать маленьких зонтиков.
Только трепетной нет уже в кошке души –
ах, к предельному краю земли
улетает она, за последний вагон уцепясь коготками,
семь дней
оставаясь земной ещё – до упора, до крайнего срока…
И толкут, колошматят, терзают её евразийские ветры в пути
аж до самого сборного пункта, до Владивостока.
ЛЕСБОС
Что-то жить неохота, умирать неохота, а вот как
оказаться бы в мире, где кычет двукрылый: "вуу-вуу!",
и на ву-у-у-пли его к нам вплывает – не спасателей лодка,
а юница-галактика, явно на rendez-vous.
Я и пальцем не сунусь – да пусть истечёт своей млечной
железой...  Что, опять распложаться?..  Нет-нет, одному
из гилгула в гилгул пробираться, с надеждою вечной
хриплой птицей родиться и выкрикнуть своё “вуу-вуу!”.


















КНИГА НЕ ТЕРЯЙТЕ МОЙ СЛЕД













Сборка "ЕВРАЗИЙСКИЕ ЧАЯНЬЯ"











Опасное свойство у сена – возгорает само по себе.
Скорый поезд. Равнина Европы: староветхие ст;ги и сн;пы
с тугой перевязью на талиях скрытых ракет.
Тихий август. Солнечный день. Впереди Бад-Бокклет.


Л.Б. Эстамп, 1980





КЛИЧ
Все сюда, африканцы, якуты,
алеуты, любой на земле
ни столетий, ни малой минуты
не теряя, в единой семье –
все на вечный Праздник ко мне.
Здоровяк-балагур и недужный,
все за мной – не теряйте мой след!
Войн отныне не будет, не нужно
у царьков нам вымаливать дружно
для детей мирных несколько лет.
Там, на острове Грёз, что мне снится,
соберётся вселенский народ
к Чудо-дереву с Фениксом-птицей
на бессмертный в веках хоровод

 







НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КОНКУРЕНЦИИ НОСОВ
" Эссен. ФРГ. Банк искусственного осеменения уведомляет своих клиенток о том, что длинноухих, лысых и горбоносых среди его доноров не имеется"
                Из газет
Вот что назвал бы я гуманизмом! Ослами
и впрямь уже хватит мир населять! да и яйце-
головые эти биокомпьютеры – тоже
мурло показали своё, вставив батьке
человечества Иегове берклианский фитиль... А насчёт
горбоносых... Стоп! Я ведь где-то встречал
косметический  сей эвфемизм! Ну конечно!
Письмо Шёнберга к Вас. Вас. Кандинскому –
к бывшему другу:
"Jeder Jude offenbart durch seine krumme Nase nicht nur seine eigene Schuld, sondern auch aller abwesenden Krummnasigen.
Moedling. 4.5.1923."
Так что вы по-своему правы ежели фрау
Грубершикль позарез захотелось ребёнка
то на свет он не может явиться у вас абы как
а лишь носом – ариец!
Сам прогресс и наука сегодня на её стороне – а уж мы
горбовидные то есть носы
станем и впредь обходиться старым отсталым,
нам в Эдеме предложенным способом – впрочем
не таким уж несносным для тех, кто в нём толк понимает, Алик Бродский вот, например:
благодарные, страстные отзывы
 год за годом он принимает
от клиенток своих – самых разных – в Москве,
                в Чебоксарах,
                в Кишиневе, MССP.
О СПЕЦАХ И НАРОДЕ, О ДАВИДЕ В ГРАНИТЕ И БУАНАРОТИ
Когда пересоздатель Давида, один, м. б., в своём роде
работяга и мастер такой Микеланджело Буанароти
крикнул с верхней площадки
– Avanti –
и папский угодник Пьеро Содерини, патриот и народник,
с реверансом и шляпой взамах, поднял взгляд:
– Ах, маэстро, продукция – экстра, но позвольте вопрос,
зачем такой нос, такой шнобель, не потребен тут скобель?–
может, стоило власти и внять, и тогда бы – позор бёнамать!–
не взроптал потом плебс на Signoria-Piazza перед Vecchio-Palazzo,
забросав чем ни попадя беломраморного Давида,
явно giudeo, а йида столь весомого (1,8 т.), оскорбившего граждан Флоренции носом на лике его –
носом, который, впрочем, и у другого народа великого,
китайского, уже в эпоху Цянь Юй
символизировал <нрзб>.
О таком общественном шизокомплексе рассуждал психиатр
Шлоймэ Фройд (читай у Ал. Колонтай),
а так же наш царь и оратор
Соломон:
– Мэтур;фим, вэ ло мий;йн...

РИМСКИЕ БАНИ
О, этот старый, тысячелетний
Рим, где давно перепутаны даты
великих триумфов с днями поминовений – и дует,
как спятив, музвзвод в золочёные трубы;
где в небе с воздушного шара свисает
Помпей, но зовётся Бенито; а в праздник
ветеранам в коротких юбчонках
выдают кило мяса, а прочим массам,
– воздавая народной мечте и желанью –
идите, благословляют, в баню!
ДУХОВОЙ ОРКЕСТР, ДНЁМ, В ЛЕЙПЦИГСКОМ ПАРКЕ "КЛАРА ЦЕТКИН", АВГУСТ 1980
Блеск медной валторны, лесной дикий горн
в хоре труб и флейт, тенор-тромбон
на самом верху, над ударной группой, барабаны, тарелки
и красные, розовые отблески на кружках пивных
и обёртках мороженного, на игрушках,
на кольцах и брошах у женщин на руках и груди,
и весёлые дети с их вечным приставаньем к отцу,
беготнёй между скамьями…
Я поодаль сижу, в сиянии солнца, на просторном газоне,
расстелив на подстриженной травке свой парадный пиджак
и стянув, вот блаженство, обувку, и засучив
обе штанины, и себе слушаю echt s;chsische песни
"Фрау Нахтигал","Езел унд кукук",и "Ик бин дайн",
распрямляю пальцы босые и благоуханную вдыхаю пыльцу.
И слёзы льются у меня по лицу.
* * *
Мелите Депнер в дневник
Когда б мне премию Эль-Аль
вручили, или фонда "Алеф",
купил бы я для Фройденталь
чудную стайку попугаев.
Спецкурс для них бы основал
цикл фонетический им дал
и орфоэпию (азы лишь) –
предмет – "Шпрах идиш".
Наполнился бы городок
былым там шумом, говореньем,
тазами медными с вареньем
лавчонками, матком чуток.
Застольем, песнями, давно
забытыми, враньём, кривляньем,
маханием руками, но
на день сегодняшний – крылами...

Но ах, нет премии Эль-Аль,
ни фонда денежного "Алеф",
и как об этом ни мечтай,
но я – один здесь попугай –
шумлю как стая попугаев
в мертвецки-тихом Фройденталь.
Freudental, Mai 2000
В НОЧНОМ ЛЕТЯЩЕМ ЭКСПРЕССЕ
Роскошный экспресс "Арлингтон – Пер Лашез", интуристка
по профсоюзной путёвке, у окна полуночного стоя,
задаёт мне вопрос:
– Роберт Кох, что, и вправду великий учёный?
   – А что?
– Да ведь что, разбойник, придумал –
палочку, тоись бациллу такую – ТБЦ, это ж туберкулёз?
Все несчастья от них, и смерть Сталина и Спитак, и чехотка…
              – Да, товарищ Дойдуна. А осенние антициклоны,
а снег в середине июня? а смерчи в Атлантике? а Куросио
с его страшным цунами? песчаные бури? а засуха, к нам
приходящая с юга, мы ведь знаем откуда! А одна за другой
три бесснежных зимы на обветренных нивах…
А комета Галлея?
– Надо б супер такую зенитку – чтобы днём бы и ночью вращалась
и спасала бы нас от вроде "стихийных" тех бедствий:
залп им в пустыню –
и нема саранчи! залп им в зону морского сияния –
и конец их с понтом японскому по ТВ сериалу
"Белые ночи". Два-три залпа
по сейсмическим их островам под Эйлатом – и как не был Спитак !
А у нас в Оймяко;не  анти-суперзенитку поставить: а то мало ль кому
и когда не понравится русский бодрящий морозец…
Я стою у окна, весь в раздумьях: а не сознаться ли ей,
что Кох – ни при чём, да и – немец,
а вот сам я – еврей?
АФГАНСКАЯ ЭЛЕГИЯ
Как хрустальные туфельки на балу у таинственной Золушки –
ночью тихо скользят по воде две цинковых лодочки.
Цинк – металл не для лодок и вёсел, при том вход ищи ещё,
но куда нам с тобой только так и впускают – в Чистилище.
Подвселенская зона, металловая по Менделееву –
ни мольбы, ни плевка в мир живых, ни навесь ****юлей ему.
Это крайний предел плотям всем и души превращениям –
водерень отдышал, отборзел, отстонал, отхотел её.
А в сезоны дождей с их магнитными всплесками слабыми
обменяйся фотонами с минами – местными жабами.
                * * *
Мой сын с его "Uzi"  – Тревога, и топай
с рассвета на дело, в дозор или в бой...
А я всё веду ещё счёт мой с Европой,
мне впрок задолжавшей той детской слезой.
Отец мой, улёгшийся в Землю Святую,
из родины – взашей, как грязный шакал... 
А я всё с Европой о чести толкую,
я пулю ответную им задолжал.
Дед Срул мой и бабушка Сима – и оба
в песках под Регаром, под адом внизу...
А я до сих пор вам не отдал, Европа,
посмертное слово и крови слезу.





Сборка "СО СЧАСТЛИВОГО, СЕДЬМОГО  У НАС ЭТАЖА
КОМЕТА ГАЛЛЕЯ
Зной и пески, перезревшие пальмы.
Валится с неба жарынь, как напалм – и
кружит комета, вся в страхе планета.
Стоны, моленья, разорвана связь
стран и народов, роды, племена
рушатся. Каждого с каждым война.
Что за Галлей напророчил нам это?
Сарра Ицхака рождает смеясь.
Машут горбами понуро верблюды,
жаворонков сгоняя с себя,
самаритянки сбегаются – чудо:
снова наполнен колодец! Семья
Мойши с-под Икши, и Вильсоны тут же,
и сповивалка: та нэ журись,
ты, Сара, тужься, давай, ещё туже.
Ицхок у Сары, новая жизнь...
Снова комета Галлея –в веках
прозванная звездой Вифлиемской.
Новорождённого, лянь, на руках,
женщина держит, сравнить его не с кем.
Божий! Коровы танцуют, Кир;е,
К;рие птицы пророчат Марии,
"Кирие" – просьба слепцов вознесётся...
Маша мальца родила – и смеётся.
Лейб моё имя, а матерь мне – Рухл,
(в "святцах" еврейских – Рахель). Ещё слуха
не пронеслось на планете Земля
про прорицателя, слов его чары,
сына Рахели, Марии, и Сары.
Снова – Галлея. Не знать бы вам бед...
А что до деток – девицам совет:
самая ночь подзачать, приоденьтесь,
срок подойдёт – туже тужьтесь, надейтесь
богоподобным разжиться – и смейтесь.
Луна. Кратер Галлея – но жизни там нет.
                9 февраля 1986
PARTUS
У мамы – родовые схватки. Сын
или девчурка, даст Господь, родится?
Я уж готовлюсь с раем распроститься
и первый зуб молочный свой обресть
чего поесть, покуда не взорвала
весь мир вторая мировая...
Мама
в родильных тяжких болях. Ангел Дума
уже меня по губке пальцем хлопнул,
чтоб я забыл мгновенно всё, что вижу
от края во Вселенной до и до края,
совсем не больно и при этом что-то
осталось всё же за глазами...
Вскоре
(теперь я знаю) в Каушаны к нам
пришли большевики, а я пою
"Tr;iasc; Regele"  за это могут
отца арестовать...
Но это
всё будет годом позже, а пока
вернёмся к маме...
Ложе роженице
постлали в доме деда "песте друм"  ,
у Срула Фикса, кроитора
Мама
меня рожает. "Я убью тебя, –
отец мой, из подпольных комсомольцев, –
вдруг тестю говорит, – коль обрезанье
затеешь вдруг..." Обрезан
я втайне был...
"Час Икс"
как громом грянул, немец
бомбит, меня, в мои полгода,
тошнит от мира этого... Регар,
Таджикистан, верблюды и арык,
и голод, мать задумалась: как проще
убить себя, и мальчика с собой?
а то ведь Шмил, а где он там?– с войны
живым-то не вернётся уж...
На ложе
в родильных муках стонет мама, Пейсах
не в праздник ей, и всё уже на свете
готово к новой бойне, ко второй...
Пёс во дворе истошно воет, чует
чужой далёкий вражий дух, рубашки
полощет на верёвке ветер, в дом
пасхальное врывается сиянье
и повитуха или – ах!– Шехина
(в кудряшках, магендовид на груди)
становится над мамой, и велит
на пальцах-лучиках:
– Роди его! Роди!










ДЕПО
О старость, барокко роскошный портал с полусгнившими львами
у въезда
в депо с убывающей в ночь перспективой пролётов
мерцающих рельсов
купольной пустотою
под шпилем
с которого гипсовый ангел слепой покачнувшись
грохнется оземь
и охнет всем ветром вздувающим ржавую кровлю
С разгона
как пущенный с горки "Ковровец" – въезжает всей жизнью
в ворота
летящею тенью коснувшись двух глаз-автоматов
и вкатывается в мойку
чистилища –
мой отец
О грустное сердце моё и – переключение стрелок
Сверкающий контур
мужчины кормящего грудью мальца в златоносных руинах
сознания –
неужто и сам я припомнюсь когда-нибудь сукой кормящей
тому малышу что пылает в ангине в кроватке?
Ворота закрылись
Свой рёв томительный вой оборвав и шуршанье затихла
и остекленела природа и соки в растеньях застыли смолой
распирая
белёсый покров эпителий клетчатку сосуды в берёзах
далёко на юге тигрицы хвосты у себя отгрызали
а над Полярной звездою
как духи
инопланетяне
глазели повиснув в любовных немыслимых позах
и ждали
– Алло!
Я набрал этот телепатический номер и слушал
в ответ пустотелое эхо под куполом с дыркой
взамен
посланца на шпиле – космический гул помещенья
окислил
должно быть
оборванный провод
– Алло! Я ведь знаю
что там ты стоишь и всё слышишь и не отвечаешь
жестокий
ты со мной распрощался задолго до крика которым
с тобой я прощаюсь
– Алло!
Пространство корёжащий скрип – это в гулком депо
раздвигается задняя стенка
откуда наружу как пламя вдруг вырвется темень и лёгкий
парок и короткий плаксивый гудок
















К ТЕОРИИ МИРОПОЗНАНИЯ: ТАКТИЛЬНОСТЬ
Танцор поднимает в воздух свою балерину
и вертит её, и подбрасывает, и гнёт.
Юный киноартист целует, по сюжету, блондинку,
ах как целует её!
Энтомотолог – с ног до макушки раскрашен в своих клеверах
от цветов и от бабочек, ах!
Даже вялый дантист, когда он привстать не желает
заглянуть за язык, тронет пальцем его:
– Мадам, уберите, мешает..."
Даже лётчик, в небе парящий, достаёт из кармашка
фотографию, гладит, целует свою Наташку.
Даже охотник – вдвоём с его Джулькой мохнатой.
Углекоп среди разгорячённых плечей.
Арестант.
Киносопляк, свою зацеловавший блондинку.
... Я озираюсь, я мир тоже трогаю наш, хоть и бумажный:
сижу и кусаю конец карандашный.
Ты, бедный поэт, всё, что ты можешь, –
взять этот исписанный лист
и сложить бумажного голубя, и запустить,
прерывисто от волненья дыша,
в распахнутое окно, в деревья и к солнцу–
со своего седьмого, счастливого этажа.




БАС-ХАЛОЙМЭС
Как байстрючек наспать, где попало и с кем,– я их нажил,
пени, песни мои,
в солнечных скирдах, в отелях, ночлежках, на пляжах
и собраниях, в метро “Комсомольская” в час пик
или ночью
с женщиной, тихо прильнувшей к плечу, или с бандой
пьяниц в последней шальной электричке, или наедине
с собой, обезжизненный, без надежд, когда веки
слипаются, и глазам, как в раю, предстаёт
всё, что исподволь ждалось, желалось...
Голос с неба
или диктор вокзальный, бывало, разбудит меня,
или дождик,
или вдруг тишина, и глаза открывая, я – разом,
если б как умерев и назавтра, уже на другой
родившись планете,– навек забывал
о ребёночке новом... Бог меня покарает, а сколько
их, бездомных, слоняется на шоссейках, бетонках, просёлках –
безымянных, одичавших сирот...
Под местечком Флорешты я давеча встретил
дочь мою, златовласую Ингу, поэму
начала 70-х, уроженку балтийских песков:
в молодёжной бригаде,
в окружении бессарабок полола она помидоры
и взглянув – не признала меня.





ПРИ ЦАРСКОМ ДВОРЕ
Красных яблок потоп. Как планеты большие, они опадают,
свисают, стволы накреняют.
Укроп нагоняет сонливость. Одуванчики на мощных стеблях
стоят как останкинские мини-башни, распространяя
в тропосфере белых воздушных головок круги.
Стрекозка подрагивает на соломинке – мотоциклист
на солнечном гомельском гулком шоссе, дорогу спросить бы,
но чувствует вдруг: нижнячелюстверхнесрослас,
и только таращит пару больших, как очки, квадратных
моргалок – по моде: модель восемь шесть.
Сверчки не сверчат – с хищным хрустом, как крысы, грызут траву.
Мотыльки в воздусях в брачном танце висят – не попарно,
как Господь заповедал, а зачем-то втроём.
Стрекозка подрагивает, смотрит в глаза мне – и я, царь природы,
молчу, набрав полный рот, и раскачиваюсь во дворе
до сумерек в гамаке,
а потом – при восшедшей Луне – на ветвях,
на двух обезьяньих руках,
а потом, на заре – на всех четырёх, как у Шишкина мишки,
а потом, под сверкающим солнцем полдневным –
на паутинке
свисающий
чер
       в
              я
     ч
о
       к
Дальнейшее – как говаривал некий царственный отпрыск – молчок.





ДИКИЙ СПОРТ
Ах, Даня Надеждин, мой друг, ты ли скор на посул
и как прежде бодёр, и моржуешь в заснеженной лаве?
Мой Даня Надеждин, сей "морж", с бережка сиганул
прямо в прорубь, на речке Москва, – и выплыл в Оттаве.
Вон стоит он там голый – как мать здесь родила сынка,
и таращит глаза, весь напуган догадкою новой,
что уж лучше б его в Соликамск занесла бы шуга,
или спьяну в постели своей захлебнулся, моржовый!
Я читаю стихи его (Континент, № 20 – то ж Brand!),
зарыдают, прочтя, сердобольные русские лярвы.
Ах, Даня Надеждин, не вернуть тот прыжок, тот момент,
не согреться душою отныне в краю приполярном.
Ах, Даня Надеждин, снежный наст каменеет, как мель,
снизу нерпа заплывшая бьётся, но уже затвердела
смотровая труба – льдинной крошкой забитый туннель,
что проделало в шаре земном твоё мощное тело.
                Москва, 1979
ПАРАФРАЗ
Мой памятник – парит, как дыма столп бесплотен.
Не плод трудов – из грёз и долгих вздохов сам
собрал он контур свой, пор;жен и бесплоден,
и по кускам, клубам восходит к небесам.
Разносит ветром торс, как перья с мёртвой птицы,
отпавшая рука уносится в лазурь,
из двух глазниц глаза взлетели, и двоится
в них солнце – парой солнц, играющих в l'amour.
Под ветром бы гудел он медью или бронзой,
когда б прообраз был не идишский поэт,
а то хоть Флакком будь, хоть в рифму шпарь, хоть прозой –
читающих–то нет, совсем их, вовсе нет.
"О, знал бы я...". Ведь есть тунгусский, гагаузский!
Но опоздал, и вот не честью дорожу –
штампую вторсырьё, перевожу на русский
с умершего себя, перевожу сижу.
                Акко, 12.6.2019
А ВЫ, БЕДНЕНЬКИЕ…
Среди бела дня в доме делаю ночь:
окна – зашторены
люстра – погашена
сам – закрылся в шкафу
Ку-ку!
Забираюсь
в обувную коробку, модель "Скороход"
в длинный узкий носок башмака
зажмурив глаза
жду.
Вспышка молнии – это Господь Саваоф  что тот киномеханик
демонстрирует мне неземные ландшафты
и нездешние существа
и я наскоро их заношу в темноте в мою жёлтую в клетку тетрадку:
водяную г;ру, однокрылого ангела, борова
с виолончелью в копытах, восьмое
из семи небес – chapiteau!
А потом вы читаете всё это нервничаете спрашиваете:
что значит это, что значит то?








ХОР ВЫМЕРШИХ ДИНОЗАВРОВ В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ, НА ПАХРЕ
Долболобы!
Уверены, что это квакают грязью облипшие жабы –
ага, как бы не так бы...
Космос нам наполняет и раздувает пузыри-резонаторы,
вы, ловцы, продавцы, терминаторы
обдираете нас, взрезая нам ляжки, подвернув у нас кожу, как чулок,
свои зверские опыты ставите, калорийность исследуя, психику
и реакцию на электрошок,
получая Doctor Honoris, медали, патенты,
воздвигая нам голо-костно-уродливые монументы, –
вы-то думаете, ухватили уже бога за оба... квазара?
Долболобы...
Вот, гадают, куда вдруг исчез – разом весь –
филогенетический ряд динозавра!
Гравитация, говорите?
Радиация?
Мутация?
Это ближе уже. У нас называется это ква-ква-ква-ква-квация.
То есть эвакуация из одной биологической диспозиции
в другую.
Растолкую:
Консервация. Спад кровотока, ритма дыханья, кишечная дрожь.
Сидишь терпишь и ждёшь
некой новой эпохи, в болоте, в грязи, ни поять кого, ни поесть,
в лучшем случае жрёшь
– забыв, кто ты есть –
мух, червей, желчью хракаешь, квакаешь...
Мы ведь будем ещё черепахами, рыбами, змеями
и ещё там какой-нибудь живностью,
о которой природа и знать-то не знала доселе, –
потому что сюда, на Землю
звёздный ветер занёс нас, Дух Творца, а сожжёте – из мести
Пантократору – жизнь на планете –
можем быть мы из камня, из жести!
Долболобы...
Гляньте, сколько песка тут, не песок это – наша икра!
А ночами, когда в полный круг своего полнолунья
большеглазое око
золотыми ресницами нам подморгнув над Землёй,
так сияет, что старым рентгеном своим высветляет
в наших жалких тельцах древний неубиваемый ген
и зубч;тые спины, весь контур как Божье клеймо, –
может страшная драма случиться, катаклизм: и вот
что-то сдвинулось в горних созвездьях, речку вспучило
ветром
так, что вынесло всю водоёмкость из берегов,
и вдоль каменистого обнажённого русла
стадо завров шагает, гурт патриархов, рычат и ревут
– берег скользк –
и сотрясают землю вокруг с соловьём по кустам
                под рассветным райцентром Подольск...
















НЕМОЙ КРИК В СМЕРТФОН С ХОЛМА КЛАДБИЩА КФАР-МАКЕР
– Алло! Это ж словом каким или жестом
твою ипостась обратить бы к себе
в пространстве с тем необозначенным местом,
куда ты и вернулся по чудной тропе
к маме Симе своей, и, опознанный детством,
на задворках, поди, заигрался опять
монпасейной коробкой с-под звёзд или света
горсткой блёстких гвоздков, или камушков – пять
ярких сколков в ладошке, от красной планеты, –
и, конечно. не слышишь, как в сумерках мать
зовёт тебя:
 – Шпэйт шойн, пора и в кровать!
Где ты, Шмилик ты мой, простоватый портнишка,
малорослый, костлявый, и вечный бедняк
на земле, из немногих таких бедолаг,
об аферах и лжи знать не знавших, и – ишь как
одарил тебя Бог после смерти, пострел,
детством – в жизни ты детства-то ведь не имел,
мамой – радостной, и – что совсем уже чудо –
папой Лэйбом, солдатом Войны Мировой
и умершим с полгода спустя как домой
возвернулся – доползши сквозь несколько стран – от ран...
И ведь – глянь! – ещё сыном, вторым уж, Сергеем,
Срула Фикса внучком, симфонистом-евреем
в русской классике...
Да, и душевный привет
от вдовы твоей Рухл, – нет, какой там "в ответ..." –
самолично к тебе собралась уж давно...
Алло!
Вся мишпуха-мала, почисляй, уже там...
А меня вы хоть видите? чуете? Сам
я вот-вот уже с вами – только перевязать
тут стихов стопарец, не на свалке ж бросать
с их блондинками, Светой, рассветами, ранами,
в плоть мою остро врезанными навсегда,
да и в душу, что смотрит уже сквозь пространные
сферы – вниз, на весеннюю землю, сюда.
О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ
Закрыла за собою дверь –
и в ночь. И я один теперь.
И на полу, где слабый свет,
увидел странный тот предмет.
Его ты обронила, кейс
свой собирая наспех здесь.
Мерцал таинственно во мглу
с'под стула, помнишь, там, в углу.
Я положил его на стол–
а за ночь там цветок расцвёл.
Поставил в вазу и ушёл
искать тебя. Пришёл. Нашёл
златую клетку на полке
с певучей птицей на жердке.
Она мне пела о весне,
любви... – до сна, потом во сне.
Во сне проснулся – хоть кричи
со страху: ангел, гость в ночи.
Иль, может, это ты, – прикинь–
вернулась за душой?
Аминь.













К ГЛАВЕ 27
В мозгу воздушный пузырёк
висит – слеза, в тебе до ног
чудовищ в бездне освещая.
Безмолвный ад под сценой рая.
Зачем же здесь бузишь ты лишь,
руками машешь и шумишь?
Из человечьей кожи стены
натянуты, и пляшут тени.
Оцепеней. Помри. Глаза
и слух натужь: висит ли где-то
в тебе одна хоть капля света –
слеза?
ИЗ КУРГАНА
Обращение хана Батыя к народу, к ликбезным татарам:
"Чингиз-хан был воякой, грубым диктатором.
Сегодня, вы видели, солнце взошло на западе, впрочем
сие предсказал Улумбек, наш учёный и родич.
Сегодня бак заливают в танках одеколоном,
и открывают все шлюзы, плотины, прекраснейшие каналы.
Шлагбаумы на переездах мы сносим – пусть каждый как знает
едет себе, никто его прав не ущемляет.
Киев – на Днепре остаётся. Экономика: особый параграф,
особую роль в этом должен сыграть кинематограф.
Марадона отныне – татарское имя, согласно закону.
Каждый беременный мальчиком должен фото купить – Марадону.
Философия, естествознание: запретить Тейар де Шардена,
в стойлах кобыл от коней отгораживать кольями или гардиной.
Культура: фольклор, солдатский хор, детский хор, народные танцы.
Скотоводство: прогрессивную роль играют вегетарианцы.
Здравоохранение: смерть констатировать как temporary state .
Пищепром: курятина, овечина, баранина, кошатина, собачина...
ГОСУДАРСТВУ ФАЛЛОСЛЭНД
требуется король с придворными и населением.
Монархом может стать всякий кто обладает
характером или родимым
хоть пятнышком, для короля столь необходимым –
женолюбец обжора, ипохондрик, аскет – да хоть и поэт.
Страна расположена на островах: тёплый климат, песчаные пляжи,
экзотические пейзажи, благоуханье ветров,
подводных съёмки (paid in full ), охота, страна
богата фосфатами, солью и нефте-
образующей фауной: с одной водоросли – литров до двадцати.
Рента – пожизненная. Гимн. Герб. Флаг.
День и час коронации – по выбору претендента.
Кроме краткого промежутка 1920-1950,
когда – под тропическим ветром
и приливной волной океана – архипелаг
погружается на глубину17 метров.
NB:
Последний король
умер от истощения – исхудавший как тень,
молитвы вознося о спасениие денно и нощно – одну ночь и один день.








ET LUX PERPETUA…
(опус макаронический)
– Hello! –  speaks Элла.
– How do you feel? – speaks Билл.
И тут начинается смурный финтил.
Давно после жизни, давно после death
парочка как вдоль забора идёт
вдоль La-La-La-брега, что делит наш мир
на мёртвых уже и живых, вэй из мир...
Вдоль слева шуршащих листищами пальм,
пугающих ангелов, святых, как псалм, –
летящих что стая иль воинский стан
над водью: Pacific ли? – но океан.
Отставший – вдогонку так странно летит,
бросками, вприпрыжку, блохой норовит,
а может и вовсе не ангел?...
Okay,
гуляет наш пляжник с подругой своей,
а сердце поёт у ней как патефон,
а сердце его – как гремит граммофон,
рука – на персях у неё, а её – на пухлой лядвее его...
Ё-моё,
и что же надумал влюблённый турист:
поскольку он опытный саксофонист,
не спеться ли им и не слиться в дуэт,
не как-нибудь с песней "Даёшь" чи "Мин нет" –
а в нежном романсе "Сигара. Sextet"?
– Гевалд! – я кричу, – прозревая беду.
Я час уже с гаком за ними иду
впритык, шаг за шагом, по Алленби, вдоль
пивных и борделей, и, может быть, моль
огромная или мой ангел, с небес
спустившись, картину сметав предо мной,
(you may look at me, please! ), а может быть – бес
мне шепчет: В какую ж ты galaxy влез...

Михаил Крутиков
ЛЕВ БЕРИНСКИЙ, ПОЭТ В ИЗГНАНИИ
МЕЖДУ СОВРЕМЕННОСТЬЮ И ВЕЧНОСТЬЮ
Лев Беринский – литературное явление, которое не удаётся вместить в прокрустово ложе дефиниций. Он пишет на русском и на идиш, живёт в Израиле, но больше всего известен в Германии. Поэт по сути своей, он – одарённый переводчик, эссеист и публицист. Его работы рассеяны по страницам разных периодических изданий на нескольких языках, но при этом они – стилистически и мировоз-зренчески – части одного большого текста.
Беринский – фигура в литературе маргинальная, и это – его позиция, которую он упрямо и кропотливо выстраивает на протяжении всей жизни. В Советском союзе Беринский зарабатывал на жизнь переводами из румынской и немецкой литературы, в основном – малоизвестных модернистских авторов. Так, русскому читателю он открыл черновицкую школу еврейских германоязычных поэтов и ру-мынских поэтов, сохранявших духовную независимость в репрессивную эпоху Чаушеску.
На пороге 80-х гг., в самую пору брежневского "застоя", Беринский начал писать на идиш. Тогда это был дерзкий жизненный жест, вызывающий в памяти прощальное стихотворение Якова Гладштейна "Доброй ночи, мир окрестный". Причём поначалу Беринский даже не знал еврейского алфавита, и только роскошный бессарабский идиш его детства полнокровно жил в нем. В поэзии Беринского получила своё продолжение вся традиция идишского модернизма. Особо по сердцу ему южная, подольско-бессарабско-румынская ветвь, простирающаяся от группы "Бродер-зингер" к драматургу Аврому Голдфадену и таким поэтам, как Яков Штернберг, Ицик Мангер и дальше – к Александру Шпгиглблату. Некоторые критики считают Беринского последователем Мангера. Действительно, происхождение и исходная среда обитания Беринского во многом сходны с мангеровской – с поправкой, конечно, на время. В зарисовке из раннего детства он вспоминает весёлые шумные игры со сверстниками в страшных развалинах на кишиневской окраине, покуда дома отец его долгими часами, до глубокого вечера и при керосиновой лампе, не разгибает спины за швейной машинкой. Там, в глинобитной саманной хибарке, мальчик и услышал впервые о
каком-то Мангере – из довоенной семейной историйки про то, как отец однажды якобы познакомился в Бухаресте с тем еврейским поэтом, одиноко сидевшим в вечернем парке на скамье, с откупоренной бутылкой вина…
Но румынско-бессарабский модернизм Мангера, да и урожденцев иных еврейских пределов – Мойше Кульбака, Мойше Лейба Гальперна, Давида Маркиша – лишь один из источников творчества Беринского. Его стиль, возвышенный и ироничный, узнается с первых же строк. И о чем бы он ни писал, он так или иначе возвращается к своей центральной теме: рассеяние, изгнание, эмиграция, репатриация. Его слух распознает отзвуки этих мотивов даже в далёкой древности, и у поэтов не только израилевых – у великого "римского гоя" Публия Овидия Назона, умершего в галуте у Чёрного моря и ставшего пращуром румынских еврейских поэтов. А то, что его больше знают в Германии, хоть и есть в этом что-то от невесёлой исторической усмешки, – полностью согласуется с литературным обликом Беринского, а вовсе не по причине его свободного владения языком и его познаний в немецкой литературе: ему как личности самому присуще былое бунтарство немецкого мо-дернизма.
Не так давно – в 2009-м и в 2011-м – вышли, наконец, два тома его Избранного – поэзии и прозы – но ознакомят ли эти книги широкого читателя с творчеством Беринского – неясно. Донецк, где они были изданы, – провинциальный город на Украине, занимающий более чем скромное место на карте русской литературы.
Пер. с английского. "Форвертс", Нью-Йорк. 27.5.2011












Сборка "МИРОВАЯ МОДЕЛЬ – КАУШОН.
РУМБА ФИЕСТА, KLASSENKAMPF, ЛАПАЦОН




















Заменить фотоь 23.3. 16.00

Л.Б. Каушаны, 5 месяцев от роду
7-й день 2-й Мировой войны







40 ЛЕТ МИРА
Стишок сочинить – немудрённое дело: вот так
сидя в саду под черешней плюя себе косточки
вдруг вспоминаю словцо
хохочу от восторга –
касторка!
– Касторка! – отец мой кричал, и баба Сима
бежала к аптекарю Рицосу, грек врачевать не умел,
но продать и чего насоветовать – в этом был смел.
– Касторка! – моя тётя Ципа кричала и бутылку искала,
весь дом – кверху дном.
Касторка! Мне лично дала она выжить, дожить
до нынешних дней, а может и впредь
в саду под черешней сидеть,
наслаждаться, дурачиться, словцом забавляться, смеяться
над modus vivendi мишпухи...
Что вы хотите, вырос я на макухе.
ЕРЕЙСКИЙ ПОЦИФИЗМ
Мой отец, бухарестский в прошлом закройщик,
учил Шику-кривого
покроить пару брюк – шить-то наш беданюха умел.
Часа через два, счастливый, уже обеспечен
куском хлеба на старость,
Шике
восхищённо ему говорит:
– Слушай, Шмил, бист аза у нас майстер, вобшэ грамотный человек,
объясни, не пойму, как же всё же летает ракета
"Земля-Воздух-Земля"? –
и ладони плашмя вознеся, показал правой землю,
левой – небо, и выше – что, ещё одна, что ли, земля?



ЭНТРОПИЯ
Что он знает, счастливый портняжка, про энтропию?
Я – поэт, обязан, согласно Платону , ему объяснить.
Ты подготовил, говоришь, к шитью уже клифт –
уже выкроил воротник и подмышки,
намочил, честь честью, 6ортовку,
поставил катушку на "Зингер"
и тут выясняется, что нитки – гнильё.
Энтропия – это точь в точь такая петрушка.
Существует процент энтропии – 20, 40 процентов подлянки.
Ты явился в роддом – забрать Лею домой
с пацанёнком, продолжателем рода,
у которого пока имени нет ещё, розы,
ждёт такси во дворе, и вдруг узнаёшь, что супруга
 – и это уже процентов с полста энтропии! –
опять родила тебе девочку... а с наследником что?
Энтропия – именно то, что скучать не даёт в этой жизни:
думай, пробуй ещё и ещё, шевелись, ищи выход, ведь ты...
И так – до самых до ста энтропийных процентов – смерть
человека, кобылы, моря, звезды.
Стопроцентная энтропия – начало, залог
новой жизни, сознанья, всего бытия, мирозданья
Стопроцентная энтропия – чтобы лучше ты понял,–
это рассыпанный наш алфавит,
буквы и надстрочно-подстрочные знаки
но не просто рассыпанный, как история наша в песках,
а рассыпан на все 100% –  как блохи, pardon, на собаке.
Последние исследования показывают, что энтропия
в нас самих уже укоренилась,
так что насчёт продолжателя рода ты не очень горюй...


УТРАЧЕННЫЙ ИДЕАЛ
(приложение к милицейскому протоколу)
Сегодня,16 мая, мы подъехали поутру
к реке, развернули там удочки – у кого какая была:
нейлоновая,
придонная,
перепутанная,
магнитная – на окольцованных птиц или змей.
Но река словно вымерла, ни тебе утки, ни рыбы, ни жабы.
Часом позже Ян Топоровский, мой идеал, открывает
бутылку "Шартрёза", и отпив из горлашки, швыряет
французскую эту
дрянь в реку – и сразу, как в страшном кошмаре,
вода схватывается, вспузырясь, и стекленеет
– от железнодорожного, по Курской, моста до, по берегу, ТЭЦ –
вся как радуга, разноцветная глыба подкова
в воздухах на вознёсшихся наших крючках,
мы пытаемся выдернуть их – Ян Топоровский,
мой идеал, аж багровый пыхтит... А-ах,
небосвод, ну как люстра, вдруг покачнулся, поплыл –
и рассыпался крошевом, на рубины и золота пыль.
Нам понятна душевная боль инспектора Рыбнадзора,
а также
возмущение Моссудоходства, выражаем своё сожаление
и готовы трудиться не покладая на дело восстановления
водного уровня и навигации,
которую, согласно графику Федерации
по туризму, открыли только вчера, говорит Топоровский...
Мы не знаем, чьих рук эта глупая шутка и злая,
но чтоб у них они поотсыхали!
Маша Птулич. 1983-го, 16 мая.





МОЯ ПОПЫТКА УТОПИТЬСЯ
И ВОСКРЕСЕНИЕ ИЗ МЁРТВЫХ
Тонущего увидали с моста – и позвонили
в 03, те приехали сразу, но плавать, конечно,
из них никто не умел, так что вызвали службу
ОСВОДа, и два ангела круглоголовых
в скафандрах – со дна его подняли и откачали,
и уложили
на носилки – но тут, словно лист над костром,
стал он
вдруг трепетать и гореть, и уже задымился местами,
но примчалась команда пожарников, крепких парней
с золотыми да медными лбами, с гофрированными кишками,
и тогда-то комвзвода, из шланга обдав, разглядел
на груди
у пылающего объекта
под налипшею ряской – татуировку, наколку
от соска до соска,
посиневшую как самой нашей жизни тоска:


и она, крикнув в трубку "сейчас!", примчалась, и увезла
домой дохляка, и в постель уложила, оставив
у себя на всю ночь, ах, июньская ночь, открываю глаза:
в окнах – щебечущий хор, Боже, брежу ли, всё ещё сплю? –
чашечка чёрного кофе на стуле, ага, с растворённой
соли щепоткой – кофе я с солью люблю…





РАЗГОВОР С БЕЛЫМ ПРИЗРАКОМ В НАЧАЛЕ МАЯ
ОБ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ И ТОМУ ПОДОБНЫХ ВЕЩАХ
Норберт Винер, ах, призрачный контур Норберта Винера
сидел в саду "Эрмитаж"
на тихой Петровке и что-то чертил на земле
палочкой, как Архимед.
Excellence! – сказал я,– в связи с перегрузкой гортранспорта:
изобретенье моё очень просто: в салоне троллейбуса
инсталлируют люк, а водитель, когда ему надо,
нажимает на красную кнопку – и лишние...
– Понимаешь,– ответствовал мне отец кибернетики, –
у тебя настоящая еврейская Head , но технология
у вас не достигла ещё...
– Тогда можно иначе! – я аж подпрыгнул – в салоне
рядом с люком в полу монтируем рукоятку,
и лишний, почувствовав сам, что он лишний…
– Браво! Браво! – воскликнул маэстро, – да ведь это и есть
бритва Оккама в условиях урбанизма,
а прежде-напрежде – Feedback, мой главный принц;п...
– Пр;нцип, – я скромно поправил его, – эксэлэнц,
принцип гражданственности и альтруизма.
И он понял, что влип.
Досюда 24.3. 23.00








МОЁ, ПОЛАГАЮ, САМОЕ ГЕНИАЛЬНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ
Славный такой аппаратик придумал я – "Эконометр" .
Он позволяет мне экономить: свет,
воду,
воздух.
Насчёт воздуха и воды пока умолчу – я хочу  всё это
запатентовать, глядишь – Нобелевка… А вот света
ещё вроде хватает… А всё же… А свет, надо вам знать,
двух бывает родов: натуральный (Солнце; Луна и мн. др. чего,)
и искусственный (искры в глазах, пожар, электричество).
Ночью, перед тем как заснуть, ставлю мой аппаратик
в изголовье, и всё, что мне снится, происходит среди бела дня –
не требует от меня
ни одного ампера, напротив: приспособленье
само даже аккумулирует снящийся солнечный свет!
Ну а если приснится – чур меня! чур! – полярная ночь
или ров тот под Рудней, или Стасик Куняев, – глазок (режим "автоматно")
освещает мне темень, и я выбираюсь обратно...
Что до света дневного (т.н. натурального) – там тоже имеются
способы экономии, если не полениться:
в Соч;х я, к примеру, загораю на солнце так, чтоб лучи
падали, попадая сначала на пальму, на ветви,
и потом – (представляете ли вы себе, нет ли)
среди всех загорантов: семейств, одиночек и пар –
у меня самый чудный, я назвал бы его "африканский" загар.

Человечество, братцы, всё увеличивается, растёт,
а природоисточники иссякают, ряд из них не восполнить,
мы обязаны помнить
о тех, кто за нами придёт через десять, сто, тысячу лет!
Так что, товарищ, покуда живёшь – изволь экономить
а уходя – не забудьте выключить свет.
           ПРОЙДЫ
По городу два человека,
сплетая ладони, идут.
От зноя, от ливня, от снега
дают им деревья приют.
Один – тот, что высох от солнца,
задрав мегафон, как трубу,
бубнит и гудит – и несётся
его:
– Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!
Другой, что по горло заляпан
листвою, шуршащий, как мышь,
губами, забитыми кляпом,
шипит:
– Ш-ш-ш... Ш-ш-ш...
Идут они вдаль, неразлучны.
Как пыль, голоса их летят,
невнятны и неблагозвучны –
но что-то ж они говорят.
Идут они вдоль парапета –
два друга, два смертных врага
И хмарью сменяется лето,
и листья сметает пурга.




ФОРШТАДТ. НОВО-ИЕРУСАЛИМСКАЯ
(экуменическое)
Йишокейни, Иуда , целуй меня, бесамэ мучо
(вертится в парке пластинка), мир этот люто
опротивел мне, верба над Истрой , луна по-над тучей,
что меня не целует, паскуда, – целуй же, Иуда!
Будь мне отцом ли, женой, чудом ясельным, где не убили…
Видишь братию святу? – в тенёчке сидят, взамен блуда
предаются козла забиванью… Не багровые черви в могиле –
губы твои подползают ко мне, kiss me, Иуда!
Киш мэх! – целуй меня в голову, в шею и в жо-
сткую щёку, Иуда, и делай, что делать научен.
Слышишь ? – парни, гитары и девушки, полный ажур
на земле у вас, ну же, ах, besame, бэсамэ mucho…
АНТИКВАРИАТ
Самовар у евреев, как известно, – квадратный и сколочен из реек.
И кипящее в нём содержимое – ярость и свист –
бьёт из щелей – как, бывало, дым вырывался из крепости,
в древности, из недреманных грозных бойниц...
Тогда как истинная Матрёна, с медной грудью округлой
и окатистыми боками –
стоит, подтанцовывая посерёдке стола, дожидаясь,
пока гости неспешно рассядутся и, расстегнувшись да распояшась,
сердце раскроют, расчешут
перед милым душе земляком – и тогда-то уж, братцы,
натуральный почнётся стриптиз...
Что до меня, то пью я вино или пиво –
жестяного
                чайника из...





ОН ПРОШАМКАЛ КРОВОТОЧАЩИМ РТОМ
Гершл Натанзон "цепляет в

Гершл Натанзон "цепляет вагоны"…
Нет, он вовсе не сцепщик на стройке столетья, напротив,
он – приватный дантист, но едва пациент сядет в кресло
и рот распахнёт –
Гершл – полный вперёд! – начинает цеплять, как вагоны,
слово за слово, чушь нести, заливать, пудрить м;зги:
Лох-Несс… Феллини… Женьшень…
Как скала, торчит dens molaris у клиента под парой погон.
И Гершл бесстрашно в ход пускает политику – тяжёлый вагон,
а следом – нагруженный пульман госвзяток,
к ним подцепив
женский кинематограф и – ходкий мотив –
теплушку семейного секса, инцест в свете нравов и прав
плюс платформу с площадкой детской преступности –
полный состав…
И взмахнув чем-то быстрым в руке
(знак, поди, подаёт машинисту, противному карлику Каке,
а тот –
как рванёт)...
Когда опер с Петровки
открывает, очнувшись, глаза, слепые от боли,
он видит в тумане кровавый фонарь на последнем вагоне,
за которым по шпалам, норовя ухватиться,
дантист удаляется наш…
– Ах, ипушвашумаш!
ГОПОТА
Бравэнький карлик, всё чин чином,
двух останавливает дам
и (долгий трёп лихим мужчинам
не личит, так что вкратц:
– Мадам?..
Он их подхватывает правой
и левой ручкой, и:
– Такси!..
И с диким смехом вся орава
уносится
–Куды, мэсьи?
–Та в сауну...
– А бутерброды к шартрёзу, хорошо б и плов...
Шекспир, где стиль твой? се – уроды!
Где меч твой, гибор Саваоф?
СТРЕСС
Выхожу утром из дому, встречаю соседа Галушко, а он мне:
– Добрый день, месье Наполеон.
Останавливаюсь: Ты что же ж, с утра уху ел?
–А, коллега Наполеон! – рад видеть меня
в своём кабинете Газимов, главбух, большой человек.
– Good morning, мистер Наполеон! – кричит с лестницы верхней
Джон Окай, механик из Ганы.
Запираюсь в своём закутке: да сгорите вы все!
Вечером, в четверть седьмого, всех переждав, я домой
прошмыгнуть готов в проходной, а вахтёр, тенорком, при медалях:
"И убит мой тo-o-ва-а-рищ-на-по-о-о-ле-е-е..."
Дома
телевизор включаю, валюсь на диван и рыдаю, все заглушая
звуки в мире и голоса –
шорох снегов на Тибете и сумасшедшее шипение шкварок,
что Белла выжаривает на кухне
из сумасшедшего – не иначе – гуся.




УГОДИЛ, УГАДАЛ!
Мой химик, выпавший было из поезда
года два блуждал по лесам и болотам – и спятил слегка.
Прихожу я вчера, он стоит босиком и себе не спеша
бульон варит из лакмусовых бумажек,
нарезанных, впрочем, как лапша.
– Понимаешь, – смеётся счастливо, – теперь
мне не надо раздумывать, я тотчас уже знаю,
где обман и фальшивка, а где истина как такова.
Встретил, скажем, на улице  я знакомого или жирафа –
мне достаточно плюнуть на него...
– Так весь мир заплюёшь, – говорю.
– Не о внешнем же виде ведь... Божья тварь завсегда
может морду-то вытереть,
а пустышка-астрал... Эй, куда ты пропал? Ха, за шкафом... Хррр...
Попал!!!
МОЛЬБА ЮНОГО НАТУРАЛИСТА
Тридцать тысяч и семь законов природы
вдруг совпали,
и пока я сморгнул панораму с ресниц моих – Солнце
пропало в кучевых облаках.
Как сверкающа и весела планета была –
как пустынна!
Мамочка, папочка, боженька, кто-хоть-нибудь,
придите, смените борей на земле, на J2000.0!
И если только в вашей метеорологической власти –
скорей
наладьте
солнечный день перед вечной чёрной ночью моей.


В ДЕРЕВНЕ
Бонна Легорн, мадам из Ливорно, а в общем – хохлатка,
и индюк L’abbе’, француз из онегинских добрых времён,
ходят за моим малышом; учитель Л’Аббе
вдруг останавливается, распластав два грязных крыла
– с востока на запад –
а потом, развернувшись – с юга на север – и намечает
мир, ожидающий гражданина: география – пять!
Затем биология: подцепив червяка, подносит
прямо в клюве к детским глазам, картина скорей
из социологии.
А Madame взбегает на кучу и откопав
три кукурузных зерна, по обычаю кур
под навес переносит, под старую драную крышу,
и в них тычется, они лопаются, и я слышу:
до-ми-соль, ми-соль-до, соль-до-ми – Моцарт, опус Ц-дур.
НА ВЫРУБКАХ
Старый, старый Аврум, в целом мире остался один.
Распахнёт он окно: никого, кроме призрака смерти.
Сам себе и работник, и начальник, и пан-господин.
– И куда же, Маруха, они все поразъехались, черти?
Кошка – то есть Маруха – сиганув со шкафа на стол,
раскричится:"Кумяу-мякум!", значит: "Дай молока мне!"
– Пей сама знаешь что! – отвечает старик, и мосол
достаёт ей из чана:
 – Пососи-ка, бэйн жёсткий, а всё же не камень…
До чего же упрям! Говорили ему: "Поскорей
уезжай, понимаешь? Закрывают, дедуня, лесничество..."
– Я здесь качество всю свою жизнь выдавал, и количество,
никуда не поеду…
Ненормальный какой-то еврей!


НЕ ЗНАЮТ, ТОРОПЯТСЯ
Хватит, ну! Пусть оркестр заткнётся. Куда вы
его тащите, Мэхла Грабойс, точь в точь стая ворон.
Умер? Что ж, тотчас из дому через канавы
и сугробы – на кладбище? пусть лежит в чёрной ямине он?
Поднимите там крышку, нехай спустится с этой трёхоски,
как всегда рассмеётся: "Ну как я вас, дурь, наколол..."
Мы возьмём его под руки, барахлишком снабдим, не обноски,
и на все на четыре... До весны меньше месяца, пол-...
Он отдышится, где-то присядет на
, вздремнёт
в этом мире, простор обозрит, высь, окрестные веси –
этот старый охранник на складе утиля – споёт
сказ, припевку со склада его, идиш, русские песни.
И простив всевышнему
краткость жизни всей,
сложит себе хижину
из ветра и лучей.
 


ДОСЮДА ОРФО 25.3.2020  12.13







НЛО. ВОЗНЕСЕНИЕ НОХЭМА – ДЕНЬГИ НЕ ХОХМА
Тож мне занятие – полёт с шантрапой...
Зятёк Шики-кривого врёт на свой лад:
– Сажусь, значце, в поезд "Москва – Ленинград
в отдельном купе (на денежки тестя!),
дверь – на защёлку, в окне уже ночь...
Ровно в четверть четвёртого–  три занятых места,
и за столиком – жрут. Я, конечно, не прочь,
как предл;жат, – поесть... Только странно: у каждого
за спиной пара крыльев... Чтоб я так жил!

Думаю: ладно, а вот бы от жажды
из фляжки плеснули... А ихних крыл
 с понтом не замечаю, но оба своих навостряю радара
и после их грагэрай слышу – ха! –
этот, рядом, на русском дружкам говорит:
– Еноха-то планетоид – ква... ква...
– А кв;зэр? – Шика зятьку помогает,
– Вроде того, а чёрт его знает,
долонь запускает в свой верхний карман,
и точь в точь как иллюзионист Акопян
достаёт теле... теле... те..
– визор? –Тесть говорит.
– Да, минатю-у-урный. Ви их бин а йид !
и включает его: на экранце туманном
мы летим над морем чи океаном
в та... та...
–релке?
– Да, с п;лками, в нашем купе...
И уже мы над Турцией. И уже над Попе...
над Пока... кайте...
– петлем?
– Бэкицэр, луна горит в чёрном небе.
А этот: Слетаем! уже Ганновер...
И – чао!
Смотрю я, ни сумки, ни денег...
– Гановим ... – уныло тесть говорит, –
ау мои бабки...
– Ви ир зэнт а йид!






















Сборка "ЖИЗНЬ. ПРОТИВНЕНЬКАЯ  ПРИВЫЧКА"


КОЛУМБ
Здесь я останавливался на кровавой тропе к Вавилону.
Здесь в океане стоял я на мостике "Санта Марии".
Здесь я с "Гилгулом"моим перед обратным полётом –
постою в небесах
на Земле.





 







ADIO
Woe is me!.. Мне бы знать, кто ты есть и когда
на земле пребываешь – сам бы вовремя прибыл, припал
к твоей солнечной пятке.
Годы: сорок седьмой… шестьдесят пятый… восемьдесят
второй… девяносто восьмой… две тысячи
третий – по окраинам Кишинёва, по зимней Москве
я мечусь, в лейпцигском парке "Klara Zetkin",
в пригородах Бухареста, возле Санта Мария Маджоре,
в Б;ргамо или во сне...
Зовут-то тебя, так я думаю, Умах;н, но что мне с того,
если нет тебя снова в земном нашем мире, а космический ветер
доносит ко мне твоё имя как Йам Атихон
О СЛОВАХ, ИМЕНАХ...
Упаси, Боже мой: Содом-и-Гоморра, гетман Хмельницкий,
площадь Лубянка, – слова, имена что звучат как проклятья
или предупреждения с неба, иль приветик от Молоха, я же
храню в моей памяти пару имён, от которых
– буде вкупе я их произнёс бы –
шар распался земной.
–  Светлана – с высот донеслось, сердце затрепетало,
я глаза поднимаю: бородатый жлобяра в синих трусах
окликает рёвом ребёнка с восьмого, с балкона
– Свет!-Ла!-На"–
девятого этажа.
светлана
опаляет глаза неоновый щит.
Светлана – шуршат, или шепчутся, как опасные урки, деревья.
Назову тебя Ривка.
Ривка! Ривка! – я стану кричать тебе вслед –
и сполна отомщу,
и на том распрощаюсь с тобой,
солнце, жизнь моя, Свет...

В ШУМЕ, В ГОМОНЕ
Может, вы замечали: в городах и на улицах, в стужу и зной
люди смеются и разговаривают сами с собой...
Или нет уже больше никого, кто б их выслушать мог –
мать, возлюбленная, друг или враг, или Бог?
Или вовсе заглох, одичал этот мир так, что днём и в ночи
не услышишь ты и не услышат тебя – хоть в ухо кричи?
Или у человека сегодня не девять, но девять мер слов ,
и дослушать его – слушать топот стада слонов?
Ах, не знаю, не спрашивайте, я обращаюсь не к вам
и не к ним, и не даже к себе – я себя не слышу уж сам...
БЕДА
Ребёнок, слышу, плачет. Плач тот слышен,
не во дворе, не у жильцов под крышей.
Я выключаю "Спутник". В тишине
я слышу: плачет дух, душа во мне.
Ребёнок плачет, коим был, а позже
погряз, утоп во мне под толстой кожей
зудящей плоти – получить, что хочет,
а получив – блаженствует, хохочет
и хочет вновь, свербёж развороша...
Плачь днём и ночью, в день и в ночь, душа.








СМЕРТНЫЙ ГРЕХ – НАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ПОЦЕЛУЙ
Что раньше сверкнуло огнём в голове – поцелуй или молния
в грозовом чёрном грохоте?
...И когда наши губы – два моллюска у моря – уже размыкнулись
от холода,
в небе всё ещё страх как гремело в верхах, осыпало камнями
градом ;вернями.
Ты стояла – ты где? – в темноте приходя понемногу в себя озирала
дико нашу окрестность пейзаж узнавала из двадцать седьмой
самой скорбной главы той сам;й.
Было около что ли шести но уже тьма стояла
на земле небо как человек попав ночью из миквы
прямо в руки бандитов – кричало.
И раздралась не завеса та надвое – сердце моё.















КРИМИНАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ
О ДАВНИШНЕМ ОБЪЯТИИ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ
– А в другой-то раз вы не могли?
На планете другой или, скажем, в другую эпоху,
или пусть хоть в другую июльскую ночь –
а не так, рассчитав
день рождения моего, самый час и минуту
на распятье смерти Его, мы-то с вами ещё не забыли,
чьё в мой контур вошло бытие и как дальше сложилась судьба
узурпатора жизни моей, когда Он
– с моим первым криком –
молчаливо из мёртвых восстал, напугал там Марию,
обернувшись садовником
и прикрывшись невесть каким ликом,
чтобы только не выдать свой новый, а искони мой –
хотя больше приличествовал бы
бессмертью его
маршал Ней.
Ну а юные братья и сестрёнки мои по планете,
кому нет и семнадцати ныне, скорбно зачатые все эти
в распустившемся, красном и цвета небесной лазури, цветке –
эльфы, добрые гномы, дюймовочки… Гневно
преобразят они сонмы миров, дерзко перелетев
через границу (как Матиас Руст!) тысячелетия... Ты,
жизнедавец, смотри, как стоит эта жалкая парочка
старых, с утра нашаливших детей, что ты хочешь от них,
вся вина их – одно
объятье полвека назад, остальное – проделки твои
да побаски,
и теперь – grand merci! – я их сын, а не птица с Плутона
и даже
не маршал
французский…
Мама и папа, присядьте – суд идёт!
Это ты их подбросил мне, добродей,
старика и старушку моих – как подбрасывают детей…
ИЗ ГОСТЕЙ
Поседевшая девочка, Рухл, смотрит вокруг
и не может узнать этот мир, эти заросли сада
или джунглей, хвощей, трав до неба, куда её вдруг
занесло – барбарисник, кисти дикого винограда.
Мир зарос, он нечёсан и глух, как тот дед у ларька –
мош Гэврил в Каушанах, страшней пиперностра и чёрта,
и опять там малышка теряет сознанье, пока
всей семьёй провожаем её до аэропорта.
В боковое стекло "Москвича" лезут ветви лиан, стаи жаб,
черепах и другой мерзопакостной фауны в мире,
а когда моей Рухэлэ чай предлагают и "Shop"–
она в небе уже, в салоне "ТУ-134".
Снизу машут внучата, они уже старше её,
их в машину никак не усадит отец: "Тише, дети!"
Рухл. Жизнь.Старость детства. Ни то и не сё.
Юный мир. ;тжитое столетье.
ЖИЗНЬ. ПРОТИВНЕНЬКАЯ ПРИВЫЧКА
Ещё немного –
и достигну я возраста Хемингуэя,
но до сих пор с самолётом не падал, в зелёных
холмах не охотился – ужас! – на львов,
не влюблялся в Италии в Кэтрин между двумя
баталиями не выступал
на Конгрессе ну хоть бы каких-нибудь ближневосточных
писателей,
но, послушайте, каждый день и минуту во мне почему-то
бьётся, как жилочка у виска, нить сомнений, тоска
по Хемингуэю,
Экзюпюри,
Альфреду Жарри.
Только, может, и есть во мне малая капелька от живописцев –
от Модильяни
Хаима Сутина, Мойши Шагала,
или сразу одна от троих капля крови, хватило б одну.
И – вы слушаете? – раз десять на дню
– как у иного отвратительная, бывает, привычка
колупаться в носу – я приставляю
за работой, за дрингом или под дождём семеня,
к голове моей палец – и с жизнью своею кончаю.
Но жизнь, папа Хэм, сильнее меня.
О ЗОЛОТЫХ ВЕЩАХ
Марадона!
Свою пару ног золотых он страхует
на полмиллиона, а Тереза, кинозвезда,
ляжки мраморные свои – на 700 000 долларов. Я прошу:
застрахуйте мне соловья
на рассветных серебряных ветках.
Мои гарантии?
Я – владелец певучего аккордеона "Meisterspiel";
на стене висит у меня шедевр: фотография мамы 20-х годов;
я бы мог иметь и счёт в банке: муж у Светланы
любит раз в году проехаться к морю – потопнет авось!
Байстрюк генерала Пиночета, Марк Аврелий располагает
состоянием в шесть раз превышающим всё, что нажил
и навоевал легендарный тёзка его –
курам на смех, comparari: почти полунищий
император Рима.
А мне нравится такой мир – мир, богатый
галактиками и планетами,
а ещё на моей – восходами и океанами,
и горами лесистыми или заснеженными,
с этим чудом чудес
Лох-Несс, и с дворцами и парками, виллами
дачами, в них холодильниками, набитыми устрицами
и сервиладами, зеленью и огурцами, и ах, с перезвонцем
мелких монет в кошельках, свисающих у студенточек с шеи, ах,
я прошу, застрахуйте всё золото мне
на встающем над Химками Солнце.






SECOND HAND
                К продаже (по жизненным обстоятельствам):
                ветряной домик
                шкаф грёз
                спальный стол
                кровать воплей
                слеза
                зеркальная (в воспоминания) дверь
Бонус (в придачу, если прямо теперь:
2.8.87. 14 30 без двух):
жилплощадь в Эйн-Софе, предсмертный вдох
Местная связь (факса нет, тел. есть):
Подольск, 36-56











Сборка "Requiem ;ternam"
ВЕЕНО
Что Бог даёт: Россия, грусть, деревня,
бревенчатая, с ветерком, изба.
Бавель в лесах, один среди дерев я
шепчу: "Тод;, Господь, тод; раб;..."
Встаёт заря, сжигая луг ковровый
под горизонтом и всю высь над ним,
и – новый день, День Первый мой, и Новый
Берейшис , и влетает херувим.
Его глашатай – голубь крутогрудый,
задев крылом воздушный синий наст,
врезается вдруг в Облако Иуды ,
но выберется, ежели Бог даст.
ДВОЙНИК
Ах, детская эта привычка смотреться в зеркало
и кривляться…
Раз в осень – я смотрюсь озерцо, обрамлённое лугом;
раз в году – я в небо смотрюсь, окантованное закатом
или алой зарёй,
и свисающее на длинном снурке в прозрачной руке
того, кто мне кажет моё же лицо; раз в жизни –
в своё всматриваюсь космическое отражение
в лёгкой виньетке с каёмкой серебряной, отуманенной
дыханьем галактических облаков, оцарапанной чьим-то
маникюром, перстами полярных сияний:
он долго, двойник мой, мне смотрит в глаза – и ему
не до шалостей, не до кривляний.




БИМ-БОМ
Это ж каждая мысль, каждый мой поцелуй или вдох
предназначены, и горю со стыда, ощущая,
как бьёт себя в грудь: "Грешен! Грешен" во мне
сам Руах Элохим , он, ведущий хозяйство
всего космоса моего, и Земли, и страны, и семьи...
– Ты куда же завёл нас?... Окстись...
CONSUM
– Сядь! Глянь, что ешь ты, человек...
Но ты стоишь и смотришь в дали,
где горизонт сольёт едва ли
сей день твой с днями, с веком век.
Балкон – и ты как на мосту,
и возникают из тумана
ствол яблоневый из метана
и псевдоптица марки "ТУ".
Cталеплавильня овощей
и кур на конкурентном рынке,
и молоко уже не в крынке,
а в упаковке – мир вещей!
Не сядет голубь на карниз,
не пролетит по небу ангел,
возможно, разве, – для приманки
на женской куртке с брендом "Please".
Садись и жри! Не подавись.
Пакет открой... Набор... коробка...
И если божья хоть коровка
влетит к тебе – и то дивись.




ГНЕВ И БУНТ ВИНОГРАДНЫХ ЛОЗ НА СКЛОНЕ СКИНОС
Мы теперь вам дадим
не вино – на калоши резину, смазку "BOSCH"для дрезины,
на Торжественный Юбилей – "БФ-2", такой суперклей.
Почку-краник откройте: из каждой – не Must и не Vin –
бензовоз подгоняйте – авиационный бензин!
Из корней – вы посмейте нас вырвать – посыплются шайбы
и шурупы, и нипеля для прогулочной лайбы,
легковушки, и даже – левак? – к "Ягуарам" спортивным...
О, теперь мы дадим вам!
Этот воздух вокруг... "Мускат" и "Мерло" – букет ароматов!
Мы насыплем вам не виноградин –
пуль свинцовых для автоматов.
Приготовьтесь к кошмару: мы дадим вам понять, что такое
жизнь живую уничтожать, вам не будет покоя:
станут яблони вам поставлять гумипластик с поташем,
апельсины – хлопчатобумажник для фабрик для ваших,
от овец на холмах, где стада тонкорунных паслись здесь, –
нефть да известь.
Потому что природа планеты Земля,
суша с водами и небесами –
с нами!
Только пугало, может, соломенное, в мундире,
в дикой пляске пройдётся, а с ним уж и вы, живодёры.
Мы дадим час расплаты узнать вам, козлищам бодливым.
О, мы дадим вам!
17.5.1985






AUTUMN CANNIBALISM"
(пентаптих)
     *  *  *
Жду, мой Бог, когда меня приемлешь,
но пока я здесь, а не в гробу,
должен я, душой не глух и нем, лишь
отбывать – но исполнять судьбу.
Народил девчонок я и сына,
дерево взрастил, наплёл поэм...
Мир твой, калорийный как свинина,
в три горл;, по-свински пью и ем.
Сколько мне осталось – день? три года?
Намекни, а лучше в лоб скажи.
Всё, на что ушла твоя природа,
я верну душой моей – на, жри!
*  *  *
Наплевать и на жизнь, и на смерть с неких пор,
из Геены в Элизиум перепрыгнешь забор,
как без мук – тот мэшумед, ты исполнишь трансфер
своей з;мной нэшумы в анти-химию сфер.
Не достать дальним оком, к;к покинешь погост –
серым волком ли, облаком по ту сторону звёзд?
Просто лопнет Создатель, узнав о твоём
дерзком бегстве, предатель, – от того , Чт; утратил
нет, Кого он утратил в мирозданье своём.
REQUIEM ;TERNAM
Никоих похорон – а сжечь и только,
и сразу после смерти, можно – до,
чтоб ни следа: мои останки – горько
дымят, опасны – как поджечь авто.
Набрякшие страстями, жизнью, дрожью,
они воспламенятся от зари,
гниенье разложить их впредь не сможет,
а только Землю выжжет изнутри.
Никоем плачем – прах, с мороза синий,
развеять над Антарктикой, в снегах,
чтоб автосани или гурт пингвиний
растёрли в небыль, хоть и больно, ах...
Никоей памяти – о чём, о бренных клетках,
дестилированных от визий и чудес?
Моё бессмертье анонимно – в редких
метафорах, в которых космос весь.
Ни стеллы, мачты, столбика ли, палки –
ваш глобус выжжен мной – во что воткнуть?
там обитают феи и русалки
моих девиц. Итак, мой друг, забудь.
Итак: мой прах, уже с мороза синий,
развеять над Антарктикой, в снегах,
чтоб автосани или гурт пингвиний
его растёрли, хоть и больно, ах...











                К ТВОРЦУ
Иль трушу я? – О, да, я трушу
стать паралитиком, сей миг
отринь, Творец, мне плоть и душу
освободи, как от вериг.
Дай шанс, убей, чтобы в коляске,
как в той Скаронновой побаске,
мне не катиться вдоль домов,
садов и улиц...
                Я готов
на четвереньках ползать – только
не гнить в больнице, в долгой коме,
а как очнёшься  – шкафчик, койка
железная – тюрьмы страшней:
вонь, пролежни, глаза детей
наведавших...
               
Молю, позволь
во сне или в блаженной дрёме,
в своём – какой ни есть он – доме
угаснуть в мирной тишине
а уж совсем наградой мне
была бы ночь с Луной в окне
и музыкой – какой? изволь:
Бетховен. 27. Cis-moll.
НЕТ КАСТОРКИ ТАКОЙ
Слышишь? Из шариков эритроцитов
– переносчиков жизни –
уже вылупляются червячки. Особенно много
их гнездится в излучинах. Симптомы аскаридоза:
головокруженье при мысли малейшей. Неважно,
что ты здесь ещё, в этой воздушной прослойке планеты:
недавние бабочки-шелкопряды тихо прядут
свой подземный ковёр
под лужайкой в окрестностях Каушан, и как сказано выше:



КНИГА "РОШ МЭШЕХ"















Сборка "C'EST SI BON!"
ПОГОДЬТЕ!
Ах как празднично, солнечно я провёл свою жизнь –
с юницами, со стихами, столицами!
весь мир пробежал пред глазами  – бегущим неоном
в рекламной витрине. строкой.
Я кругом озираюсь и вверх – и горит надо мною созвездье:
"ПРИЛЕТАЙТЕ ЖИВЫМИ! МЫ ЗДЕСЬ ЛЮБИМ, СМЕЁМСЯ, ПОЁМ"
Ну, что скажете, мне не успеть уже? Запоздал?
Нет, поверьте, я найду, отыщу ещё способ.
Как-то выберу час-другой и присяду за стол
и обдумаю в тишине что да как, ситуацию, шанс человека,
которому только день вчерашний и светит в окне.
И открою канал в зону вечности – код бессмертия,
и открытие это от вас, от всех, не утаю –
подождите, я весь зашиваюсь пока здесь на свете – я
третий год всё никак не закончу поэму свою...
КИРОВСКАЯ, 17, WEEKEND
                . А. Бродскому
Александр, чёрт те братом,
глянь находку, коль не лень:
два еврейских аппарата,
в упаковке "НОЧЬ И ДЕНЬ",
а на крышке, красным – Солнце
и оливковым – Луна:
щёлкнул вправо – Рим проснётся,
влево – Бутовка темна.
Ты вот сбегай на Кузнецкий
в "Канцтовары" – нужен детский
глобус зон и поясов.
Что? Закрыто по субботам?
Ну так в "Первый", пару – что там
в винотделе – пузырёв,
можно Brandy... И закуску.
И в "Берёзку", и "по-руску"
пару, в тамбуре, девах,
"рашен гёрлз", мол, или "ва-а-ах!"
Но – приличных, ну... не очень,
глянь, кашолок не задень...
Ну, бэкицэр, дело к ночи,
а ещё же  ж завтра день!
24.4.1982
ШИКСЫ
                Шире Горшман
Что творится с девушками в полдень
по весне, о Боже, пожалей,
Ты зачем во всей их грешной плоти
выпустил, как стаю голубей.
Господи, запри всю стаю вместе
в голубятню. Тесно им? В метро.
Вот ведь, возомнили, что их место
– каждой здесь на свете –царский трон.
Господи, ты Отче наш, евреев,
так зачем нам шиксы, лама, а? –
разгони, рассыпь, как нас, развей их...
Ах, да что я... Кругом голова...
                ПЕРВЫЙ ГРОМ
Ах, первый гром, ох, первый гром –
ой, в небе целый тарарам.
Люблю его, он юн и дерзок,
грозит и хохмами разит,
глубины горние отверзав
и красный высунув язык.
Он – первый, он вторым – не хочет,
он с неба хохотом грохочет.
И я паясничал, дразнил,
трещал пред вами терпкой рифмой
и в высях грёз моих парил –
где он теперь, полёт мой, миф мой?
Весна, и первый гром, и почки
    под ливнем...
Подставляйте бочки!
Я ХОЧУ ЧТОБ ВЫ ЗНАЛИ
Стасу Фанаефу
Всё живое живёт в небесах или водах, на суше.
Каждый вид в некой экологической нише своей:
росомаха – в горах, осьминоги – в морях, в жуткой стуже –
приполярный медведь, (есть фен;мен: в России – еврей).
Но смеюсь, когда Eryx jaculus  мне впихнуть хотят в братцы.
Нет, мой братец Рембо, мой отец – Элоах, а по венам течёт
– даже если загнать меня в норы, под землю,
где не перестану смеяться–
магма Солнца, такой вот Talpa solaris, солнечный крот.
                * * *
Как мусульмане закапывают гяура в песок и торчит
голова – так я закопал бы в пустыне Гоби
автомобили.
Как песком из ближайших пожарных ящиков засыпают
протестующих самосожженцев – так бы я бы засыпал
автомобили, гори они синим огнём.
Я бы кромку пустыни Сахара приподнял двумя пальцами – пусть их
сколько влезет залазит в этот гипер-супергараж.
Пусть гудят в темноте задохнутся от газов издохнут!
А сам бы
уселся в последний – би-би!– лимузин.
и разъезжал бы по улицам весям и странам
Благодать! Зелёный округлый мир.
СЁМКА
От Кунцева и по Красный Строитель, от Ясенева до Марка
распростёрлось весеннее царство его –
гулкий город Москва.
134 тысячи чёрных толстых майских жуков.
792 тысячи – воробьёв и грачей, пролетающих в небе гусей,
8 миллионов людей, это кроме гостей,
все – создания божьи, сытые или не очень.
Взбредёт ему – он с проезжим прохожим па-москальски па-а-арит,
а захочет – насвистит себе под нос еврейский мотивчик
или "girl’s" на-английском прочтёт – на правой щеке
джинсов у девушки, с розовым швом, увлекающим взгляд
в райский ад или адовы заросли рая.
Вуаля! Сесибон! Селяви!
А под вечер, когда загораются окна витрин,
и, ощерившись, красное M устрашает окрестность, –
станет муторно Сёмке, он в скверик на Пресне забьётся в потёмки
и, к стволу прислонясь, вдруг почует, как дрожит
под землёй
под Москвой
полый ящер извилистым телом, норовя там, должно быть,
проделать
пролом
к отозвавшейся, рёвом вдоль стенки туннеля, самке –
к нью-йоркской подземке.












 
КРАСНЫЕ УГЛИ







Здесь – от моря до моря – протянется пласт красных углей
с пустотелыми формами птиц и людей наполненных
розовым воздухом;
с чёрной капелькой крови у окаменевшей воды
                1982




У КАРТЁЖНИКОВ НАЗЫВАЕТСЯ ЭТО ПОНТИРОВАТЬ
* * *
Кто он такой, что я верить обязан ему?
Он сообщает мне новость: Земля-то – кружится!
А я вижу: молочная ферма стоит как стояла на месте
а у него кругом идёт голова.
* * *
Как не стыдно ему, сему Понтию вечно Пилату
всё темнить да вилять, на весь мир объявлять: он не знает!
ОН не знает, сколько раз распинали Христа
и каким там макаром страдалец вознёсся на небо.
он НЕ знает, кто в Содоме беду натворил, где стрекозы
и сегодня ещё стаей хищников на анчарах в засаде сидят.
он не ЗНАЕТ, насколько опасна плоть его, его мысли в башке,
 его атомный – ужас! –пузень, испускающий Альфа-частицы.
он не знает, наш пустосвят, ничего про то, как бокал
ядовитого вёха Сократ – весь достоинство – выпивал.
Ах, да что знает он, белокрыло-ангельский плут,
про то, откуда ноги растут...
1988 г.
 
ТАЙНА
Днём на "Бродвее" и ночью в саду –
редкий смешок, даже мальцев в пруду.
Из бедных хатёнок и вычурных дач
сдавленный, скорбный доносится плачь.
На ярмарке живности, тряпок, корыт –
немость, как ров, среди гула стоит.
Род молчунов, хоть он гой, хоть еврей,
стерпят – не выдадут тайны своей.


ФЕНИКС
Чего ты хочешь, птах ночной в окне?
Чтоб я горючим плачем разрыдался
и в звёздах сквозь мой слезопад вчитался
в ту книгу, что предназчена не мне?
Чего орёшь? Ты – сон дурной во сне.
Пространство немо, ветвь твоя провисла.
Не то проснусь – вернусь к реальным мыслям,
да и в твоём же испеку огне.
* * *
Спать ложусь, подминаю подушку, матрас
подбираю под мышку. Голову, спину
приноравливаю к постели… Что ж вы меня
пугаете смертью?



МОЙ СПИЧ
НА ОТКРЫТИИ
ПОДНОЖИЯ ПАМЯТНИКА
МАНДРИЛУ
ОБИТАВШЕМУ ЗДЕСЬ И ОСТАВИВШЕМУ
НА ГРАНИТЕ
ДВА КРАСНЫХ СЛЕДА:
– Э-э-э-а-а-а-а-а-а-а…






Сборка "ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ"
МИССИЯ
Сколько близких друзей моих сверстников,
сколько сладких красавиц
издержали сполна свои дни.
Бог меня потому на земле ещё держит,
что мне есть вам, видать, что сказать.
И я рот открываю:
М-м-м... М-м-м... М-м-м...

СКОРОСТНАЯ ЭЛЕГИЯ
"Ich bin kein Gespenst der Vergangenheit"
Heinrich Heine
Генрихом этаким Гейне – европейским поэтом –
стать хотел я под чуждой Полярной звездой – невпопад.
Сегодня пишу своё имя графемами из Алеф-Бета,
и пот прошибает меня от жары и усердья, и хлад.
Что ж бежишь ты за мной по лесам за окном и полянам,
обгоняешь ICE, поджидаешь меня уже в Штуттгарте, в лес,
упустив, убегаешь опять и, мелькая, стволы освещаешь
своей тенью... Прыжок – и над Рейном навис,
как Христос на кресте у Дали или клоун над цирком
Шапито, продырявив в полёте брезент и воздушную синь...
Эй, ты где? Меня слышишь сквозь оползни птичьего цвирка?
Эй!
O'kay,
ты опять промелькнул – но не призрак, а Дух – на рассвете
в третий день месячишка ияр и в стране Ашкеназ,
на лугу, где коровы и овцы, и немецкие дети
из окрестных церквей встали в круг –
и приветствует всех Отче Наш.
На маршруте InterCity "Heinrich Heine" 2 июня 1985

                ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО РЕДАКТОРУ
Уважаемый тов. редактор,
обращаюсь к Вам если б как грешник к Творцу: уже май,
а весна , хоть рыдай, не приходит, и мой реактор
стучит не по стрелкам сезона. Для Вас не секрет,
что лирика требует каши, а с неба всё как-то
ничего, окромя самолётов, не падает, нет.
Да и поводов нет: соловей над рекой по ночам
не поёт и ревнивца в кустах не убил , и Светлана
до сих пор не даёт, только глад и печаль
одолела поэта... Прошу Вас учитывать это.
Товарищ редактор!  Я не о соловейке и розе –
я ведь мог бы и в прозе, но там гонорар не построчно,
а – за лист, 40 000 печатных-то знаков – пойди набери
в Алеф-бейс нашем их... Говоря, впрочем, точно –
есть в кустах ещё птицы, но – в мае! – одни снегири.
Это фауна. Ежели ж оглянуться, о флоре:
это так говорится (для ритма и рифмы) что куст –
это ж хворост, сучки да пустые стручки на задворье,
только тля да подветренный хруст.
Ониризм?
Я и снов-то не вижу пригодных – просроченный чек,
уведомления, предупреждения, штрафы
от кого и за что не пойму... А намедни вот в Ж.Э.К.1
Обьясненье писал: мои предки – не польские графы.
Товарищ редактор, моей лирике полный капец –
ни природы, ни денег, ни снов, я прошу: наконец
мои ставки пересмотреть, а не то, ей же ей...
P.S.
На Пахре, у плотины, в пять утра запел соловей!




ОТКРЫТЫЙ ОТВЕТ В ЧЕРНОВЦЫ
Мадам Ройтман, Черновцы знают вас одной из защитниц
культуры, вы владеете русским, английским, французским,
румынским и проч.,
и, конечно, ивритом святым...
Открыв мою книгу, вы тщитесь
там понять что-нибудь... Да пошёл он, этот ингач !
Что ж, Вы правы, как бочка разбитая в дождь,
вам пригоден мой идиш, да притом ещё якбы поэтиш,
я и сам полагаю, что ошибкой журнала "Советиш
Геймланд" было публиковать мои вирши, и книгой, и врозь.
Но когда, мадам Ройзман, вы вдруг вскочите среди ночи
с грохочущим сердцем или от страшного сна
будто кровь пошла у вас горлом – я очень
вам советую: прочтите стишок мой про льва
(стр.61) и расплачьтесь, потом успокойтесь, рассмейтесь...
Что такое поэзия? Не "культура", не возвышенные слова, –
кусок жизни, вдох счастья, шмат плоти...
Может быть, мадам Гройсман, поймёте.
   * * *
Листаешь ты что, наш читатель,
в постели ночной перед сном –
стишок о загубленном брате,
побаску с волшебным концом?
Откуда и кто он – твой автор
москвич? из оседлой черты?..
Ты в угол убрал вентилятор,
и радио выключил ты.
Велик ли? Да не беспокойся,
их русских хватает вокруг.
Читаешь еврейские "ойсэс",
а это немало, мой друг.

ДУША ПОЭЗИИ
Ответ А. Суцкеверу
Лесной орех, взращённый во дворе,
топорщится, и сам себя листает,
бельчонок из дупла наверх, к заре
вскарабкался, а солнце встанет – тает.
Тель-Авив, 28.3.2011
ПРОЕКТ "ЭКСПАНСИЯ"
Бутылки – они и пустые в ходу, а не хлам после пьянки.
Песни – "Тумбалалайка", "La cumparsita",
"Сашка", – мёд ведь и кровь,
слёзы и счастье наполняют пыльные стклянки.
Пункт "Стеклотара" на космодроме откройте,
и контейнер закупоренных мелодий – на мёртвый Плутон,
и развейте их на плоскогорьях, засейте там всякую глушь –
мелодизация не;бжитых сфер, то есть цивилизация
земных наших душ.
ЛИТЕРАТУРА. КОМПЛОТ
Ицику, Ривке, etc…
Из хурбн -ямины, могилы –
к вам, как бурьян под ваш плетень,
я сквозь пласты годов и глины
живым пробрался ... Да, но вы ли
живьём здесь ходите? Вы – тень
мертвее мёртвых. Чёрной смертью
заражены, чумой. Чумной
круг вурдалаков – щедрой перстью
моей сверхжизни молодой
разжиться возжелал.
Вы? Мной?
Аз "ах" ун "ой"...
Тель-Авив, май 2001
НОЧЬ КАЗНЁННЫХ ПОЭТОВ
В ночь на двадцать второе, месяца Ав,
освещает в высотах рэбойнэ-шэл-ойлэм все разом планеты,
чтобы в космосе путь свой на выбор продолжили
убиенные наши поэты.
В ночь на двадцать второе, месяца Ав,
семь небес затихают от шех;ким и выше –
и только скрежещет, как грейфер,
чей-то сдавленный вопль – это кричит Ицик Фефер.
В ночь на двадцать второе, месяца Ав,
наконец усыпает с пулей в сердце, влетевшей витком,
и улыбкой во сне на губах –
Лейб Квитко.
В ночь на двадцать второе, месяца Ав,
поднимает Халястру и ведёт вдоль бульвара к Лубянке,
где мрак, тишь,–
Перец Маркиш.
И вдогонку спешат,
(и глаза выедает мне хлорка)
как на праздник сбегаясь,
Вийон и Яшвили, и Лорка.
В ночь на двадцать второе, месяца Ав,
во Вселенной не слышится Кадиш,
помолиться б, да поздно...
Тихо. Звёздно.
Москва, 1982






Сборка "ПОЗДНИЙ СЕЗОН"
В ОКНЕ
Лесное оно, а может садовое дерево?– с дерева
утром свисает большой апельсин
днём четыре  черешенки,
и семь диких как шишки свечек – в тёмную ночь.
***
Падает яблоко с ветки: задрожала земля,
вздрогнул воздух – планетарный прерывистый вдох.
Такой год неудачный на свете,
а в селе на болоте,
где коровы стоят и домишки
с ёлок падают вовсе не шишки,
а яблоки, каждое – в 25 килограмм,
покрывая подворья, краем сползшие в окоём,
перегудом из ада – из ям.
ОСЕННИЕ НЕРВЫ
Телефон на моём подоконнике, провод
протянут сквозь форточку – вдаль, до самой горы
с облетевшей на склоне осиной, на которой он, вижу, свисает
                с ветки, оборван…
Трубку снимаю. Там дышат, на другом конце мира,
и молчат, и, должно быть, только и ждут,
что я голос подам…
Не выдержав, плачу
В ПАРКЕ ЧАИР
Листья – крылышки бабочек,
чисто злато, хоть и не металл.
Их сжигают, а главбух чек
вносит в банк, на третий квартал.


ПРОЕЗДОМ
Помню эту комнатушку –
головою под подушку,
не дышу, неслышим весь,
был – и нет меня, исчез...
Мама плачет, горько плачет:
– Где сыночек? Где мой мальчик?
...Тот же дом. А всё иначе.
В окнах дождик, скрип ветвей.
Чей-то кот... Не мама плачет –
плачу я... взахлёб... по ней...
* * *
Осени не было в этом году: посреди золотого цветенья
мороз налетел, пышный сад покрылся стеклом.
Дятел взмахнул напоследок своею расцветкой,
и не ветер – витраж улёгся на крылья его.
Яблоки звякнули таинственно на деревьях,
тихо, словно рождественской ночью: дин-дон.
Червь, из вишенки высунувшись, как из окошка, по плечи,
замер и слушает: что там слыхать на земле?
Ничего... Лишь на дальней горе, на снежной вершине
встал во весь рост и фанфару воздел огромный горнист.









МОНЬКА-ТАТЬ
Ал. Парщикову
И куда ж направляется Монька праздновать Новый год?
В Свиблове, в старом домишке Нюра его живёт.
Стол готовят, ставят фужеры и розетки, не замечая
 двух спланировавших за окошком небесных тарелок АЯ" ,
из которых – прыг! – появляются два ангела и затая
дыхание – холодно!– через дворик вприпрыжку,
как на свет мотыльки, на цыпочках – прямо к окошку,
где счастливая Нюра, вся в монистах и пряжках,
и Moнька, в лучах электронных "котлов", финский "Кент"
в зубах прикусив, откинулся в кресле,
в серпантине магнитолент.
Льётся сладкая музыка, шампанское брызжет винцо.
И Монька лицо наклоняет, заслоняя подруги лицо
от пришельцев, расплющивших нос о стекло, где дробится Луна…
Монька проснулся рано, у него озябла спина.
Он глянул: на окнах крылья роскошнее белых роз –
весь профит от расплавленных ангелов...
– Нюрка, ну и мороз!
И садятся, и пьют они чай перед окнами, не замечая
двух зависших над двориком вихрей, тихо ждущих,
снежинки
вращая…






***
Ожидаю Мессию. Уберите Арумку и Симу
с луга летнего. Козочку. Осень. Еврейскую зиму
уберите с горшками её и курями. Осину
уберите, расчистив дворишко: ожидаю Мессию.
Пейсах, новый апрель. Уведите Геулку с Аврумом –
ожидаю Мессию, не встречать же его этим шумом
и кривляньями, и завываньями в стиле макабр –
Он летит уже, святый Мессия. Новый декабрь
с дымом труб над стрехой и заблудшей звездою, ракета
"Союз-2"приземлиться мешает. Я теряю терпенье. Планета
засыпана снегом или тулупами, всюду места ведь
НЛОми забита, куда ему ногу поставить
когда он прибудет в Рош-Мешех –
наш славный Мессия, летящих иных обогнавший и пеших
торопясь в наши в дебри России?.. Да вот он, шагает!
Ах, уведите его с его козочкой! Гляньте, дети летают…
* * *
Светлане К-ой
Hе хочу больше знаться
с этой круглой планетой климатической зоной домом
в Колобовском долболобском твоём снегоулке – алло!
Алло я тебя унесу не брыкайся – на, живи в моем сердце
Как прекрасен стал мир: эта снежная затишь и ясь
и чувствую: сердце щемит у меня - защемив
то ли прядь золотую твою то ли пальцы, и слышу:
ты смеёшься от боли скривясь




 ИЗ ДНЕВНИКА
В сугробе тень цветка торчит, собой
здесь обозначив центр снегов России.
Медведь в лесу, в глухой берлоге спит
среди корней, костей и снов о лете.
Восходит солнце, снег ссыпая вниз
с покатого небесного карниза.
Снежит вселенная, и шастает в горах
сам русский Бог или тибетский Yeti.



















Сборка "RELICTA"
* * *
Дни зелёные и годы,
огнекрасные восходы,
золотые и янтарь,
киноварь, а в рощах – ярь.
Что там ныне? Что осталось?
Что со мной на свете сталось?
Цвет закатный – отблеск лет,
цвет ночной – обратный свет.
ВОЛЧАРА
Он стар, голодный волк, он весь
собой устал, глядит на ветви
не смаргивая: есть там, нет ли
чем поживиться?..
                Как он здесь
вдруг очутился? Был же юн
и дерзок, и силён, как буйвол,
не зря ведь птица Гамаюн
манила в рай, а он ей: "Тьфуй вам..."
Он голоден. Из ямы дух
тлетворный... Падаль жрать? Ну нет уж...
Нет, это шерсть на нём, как ветошь,
смердит...
                Но вот голодный нюх
на стайку птиц его наводит,
и он, подпрыгнув, носом водит
и щёлкает зубами, двух
стрекоз поймав...
И на дороге
лесной, на просеке лежит
недвижим, отказали ноги,
и шесть ворон, и две сороки
уже слетелись вон с межи.

ЗОЛОТОЙ СОНЕТ
Золотые с Останкинской башни разносятся ветром
листья – и плавленным золотом в парке текут,
а не покрытым остался ещё, может, метр,
где и стоит этот пёс: можа чо и дадут.
Прозолоченный воздух. В нём листья звенят и поют.
Цуцик заслушался, заворожённый как бредом,
сам шевелит, подпевая, губами – при этом
и озираясь: пожрать не подбросили тут?
Люди по щиколки в золоте утопают.
Птицы с крылами златыми натужно летают,
капельки золота с клюва роняют, плюют.
В небе закат золотой. Волны распространяют
с башни свои кинокадры – земляне их знают:
два киногероя – насильник и плут.
ПОСЛЕДНИЙ ДОЖДЬ
Все выходите и слушайте все,
может, последний дождь на земле,
тихий, как в обморок юные вдовы
падают, к смерти мужей не готовы.
Молнии с неба до суши – как струны,
туго протянуты, Мокошь, Перун и
прочие боги проснулись, гремят.
Струны полопались. Высь – водопад.
Жаждут и ждут наши души чего-то
или кого-то – Егову? Потопа?
Нео-гилгула? Новых родов?
Я – ко всему всей душою готов.





***
Этот снег – не как снег, – вы заметили? – падает.
Огроменные хлопья размеренно плавают
в воздухах, словно души, безмолвно так, жалостно
как в Соч;х после шторма утихшего яростного.
Души белые, им невдомёк, как отныне-то
– из телесной ли, водной ли плоти повынутым –
в этой новой среде бытовать им, – и к нам
пристают, прилипают:
– Не нужны ли мы вам?
* * *
Запад прекрасен, роскошный Восток.
Шар. И на нём я один, одинок.
В округе, в круге. Бордюр  –  горизонт
с виду так тонок, красив, бирюзов...
Лучшая, вишь, из вселенских природ.
Птицы мигрируют взад и вперёд.
Квакают жабы. Лай псов. Не слыхать
слова людского... И не сказать...



























ПОЭМЫ























ПОЭМА СТРАНСТВИЙ
Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного телёнка и заколите: станем есть и веселиться.
Лука. 15:22-23.
I
Срул Фикс, агасфер, вечный гость и скиталец –
Срул Фикс
сидел в палисаднике, среди георгинов и флокс,
на участке своём, под Нью-Йорком.
Открывается дверца, и падкий на грядки сосед,
пряча за спину oбe – по локоть большие – ладони,
весь бушует и светится радостью жизни:
– Good morning!
И, как фокусник выкинув руку – ап! – дароносным жестом волхва,
преподносит кулак, в кулаке – два стиснутых уха,
под которыми, лапки поджав, трепыхается горсточка пуха.
– Ха-ха!
И как фокусник – ап! – на линейку руки отмеряя меха
для почтеннейших зрительниц, щедро выпростал шуйцу,
а в ней – тот же фокус,
может, ушки чуток подлинней, тот же трепетный Opus Divinus:
– Ха-ха!
Он хохочет и брызжет слюной, и цветной от него перегар
облаками восходит, как в зоне медеплавильного комбината,
и Срул Фикс, очумев и отшатываясь: "Та нэ нада...",
наконец соглашается: "Ну, нэхай!" – и принимает лопоухий сей дар,
и сразу же, ах: тишина, и лишь замшею, слышно, шурша,
шум  машин – по вечерней шоссейке шурующих в город,
или в листьях мышиный шорох:
ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-а.
Смеркается. Спят, как Одем и Хава под древом,
крольчиха и кролик,
как первые люди – после страхов дневных и тревог,
и Срул Фикс их в кошёлку кладёт и уносит
в бревенчатый домик,
и на кухне отводит им, бросив старый кожух, уголок,
а себе – на обитую дерматином лежанку
вместо свёрнутой шубы под голову –
тряпьём набивает ушанку
и устраивается, и начинает читать
"Руководство по кролиководству".
А кролики, надо вам знать,
весьма сенсибельны и рентабельны, нежны, ненасытны
в любви, каждые -3 месяца кролик даёт:
4 килограмма мяса,
700 граммов пуха;
приплод: от 48 до 50 штук в год.
Из рациона должны быть исключены:
белладона (Atrope Belladonna),
болиголов (Conium maculatum),
чемерица (Veratrum album)
и КАТЕГОРИЧЕСКИ: сухарики из белены.
Бо-ни-ти-ров-ка: обмеренный и обвешенный экземпляр...
Срул Фикс захлопывает брошюрку:
на кухне, довольно бесстыдно,
парочка перешёптывается, поигрывает: Фр!Фр! –
должно быть, готовится к нежной любви ненасытной.
А кругом – тишина. Малаховка спит
под восшедшей Луной,
уткнувшись в подмышку Москвы, в пахучую поросль,
и хлюпая речкой в уже предрассветную дачную морось,
и соснами, как ребёнок, вздыхая во сне.



II
Светлана, я стар, я так стар, как стара необхватная боль
человека,
и старше, быть может, земли, на которой лежим
мы с тобой возле сосен, в песке, на морском этом дне
на девонском; и старше, чем само твоё имя Светлана.
Светлана: как зеленью леса и озера кожа мерцает!
И азотную поринку в страхе лизнув, плеч сглотну твоих мёд,
и отрава меня не берёт; но из лона, Светлана,
ты мне не даёшь, у колен твоих страж – стрекоза.
Я, что ж, так бы и быть, обошёлся, но вечность, Светлана,
кричит, окликает тебя из меня, как диббук,
и песчинкой вонзается в мякоть тебе, и готова
расстелиться травой-муравой пред тобой –
но не хочешь со мной.
Ты не слышишь, как купол воздушный скрипит;
твоим тканям неведом
чёрный голод деревьев, вопль глины или камней
в час, когда остаётся пустой наша ниша
– мы её не сумели заполнить –
как подземная штольня пуста, как, наверно, порожен
– между пятым ребром и шестым –
разрез у Христа.
Я стар, но жених я себе хоть куда! Те несколько тысяч
годков на Земле, что я пробыл, Светлана, у вас –
только Алеф и Аз;!
Хочешь, я поделюсь с тобой этим праздником вечным? –
а с моим поцелуем тотчас передастся, конечно,
бессмертье моё, как зараза, зараза, тебе...
Срул Фикс обрывает молитву. Кролики плачут.
Их красивые носики швейною строчкою скачут...
Пунктирно моё пребыванье в окрестной природе,
и жадно – по нескольку вдохов в столетье – дышу,
и сегодня я – здесь, но, Светлана, мой миг на исходе,
я очень спешу.
Моя лысина скоро украсится нимбом – ибо
возвращаюсь к себе: на фотонный кончик луча,
что мигает моим бытием: жизнь со скоростью света...
Или это
свет набрал мою скорость – с тройки свесившегося лихача!
Луч ухнул сюда, в эти сосны. Рош-Мешех.
Ну, значит
профет не соврал, и тому здесь, Светлана, и быть!
Малаховка ждёт, и Галактика ждёт,
и кролики плачут,
и домик распахнут бревенчатый – хватит дурить!..
* * *
Срул Фикс поднимается на ноги: в далях, бесшумно,
встаёт городок Магдала, а сам он – Ешуа...
Прошляпил две тысячи лет, промечтал, разбазарил –
уж лучше б крольчатинку продавал разумным хазарам!
Отныне — ни грёз, ни любовей!.. Присвистанный лирик?
Врагам нашим лирику в почки! Он лично — эмпирик!


Фирма "Таридан" (Венгрия) содержит 4800 крольчих
и 800 самцов. Микроклимат и гигиена. Коэффициент
 теплопередачи для стен и покрытий — не менее 3,352 кДЖ/м2 .
 Освещение. Канализация. Вентиляция.
Особенно когда у крольчих начинается овуляция.
Самки в охоте проявляют заметное беспокойство.
Петля ярко-розовая, припухшая. Самка, Светлана,
покрытой считается, если самец после садки падает
 на бок, издавая характерный писк.
Ранний отъём крольчат  (Prudon et al., 1968) не влияет
на показатели случки и плодовитость крольчих.



Кролики спят. Вздыхают, обнявшись, во сне. И Срул Фикс
задумывается о любви: о сладостной боли
человека и всяческой твари иной — плоти живой.
Страшен мир с несказанным творцом IHWH,
с его ангелами, судиями
и Торой, развёрнутой  над головой в черноте,
где ни ветки, ни пташки, ни песенки в небе ничьей –
лишь тебя, Суламифь, вновь и вновь истязают
в софитах лучей!
Я, озверевший еврей –
Соломон, Иисус или нынешний Лёва Беринский
к вам являюсь на землю однажды в две тысячи лет
и пою о любви и как псу под хвост вам объясняю
амерацим , что такое есть ваша любовь.
...Тихо в Малаховке. Амстердам брызжет огнём.
Браззавиль – борется. Шлюхами глухо кишит
 Порт-о-Пренс.
Страх и террор. И никто, ни один человек
кверху взор не поднимет, не взмолится – где ж  их
"Отче наш",
"Патер ностер",
"Борух ато адойной"?
Елохим – плох им?
Будда – обмишурился будто?
У Христа – на кресте осанка не та?
Х-х-хосподи, весточку, что ли, подай, что ли, с острова Калимантана,
завалящий  какой-нибудь тунгусский метеорит,
аномалку какую, тарелку, явленьице в небе!
С любопытством  на землю выглядывает из-за Луны
комендант космобазы "Спасение-2", Нейла Армстронга собеседник,
и уже разворачивает, направляет уже на меня
своё зеркало и – протянув, словно руки, глаза –
я узнаю в каменистой далёкой гримасе себя.
Тихо в Малаховке. Амстердам меркнет. В углу
кролики дышат. К Срул Фиксу в его палисадник
опускается плавно тарелка, и Посланец (похож
на простого попа, только в белом, как Папа)
или ряженый дьявол,
взяв за палец Срул Фикса, ведёт его, бедного, к трапу
космического корабля.
Там сидят, принахмурясь, в рядок, как парашютисты,
ангелы: Атаркуф, Рамиел, Хорамам.
Арасиел, Хобабиел, Закинел,
Азакиел, Семиазас, Балкиел,
Арамиел, Сампсих и Фармар –
слева, на светлой лавке.
Справа же – чур меня, чур! – на тёмной скамье
вся нечисть: рухес – злобные духи, пустынники-шедим,
разрушители мира – мазиким и их детвора,
и так далее, азой вайтер, et cetera.
И когда на Луну с моими на ней чертами
наплывает дымок и тускнеет сиянье
с понтом космических карт,
кажется: ангелы поменялись с чертями
местами, а может быть даже – телами…









III
– Старт! –
командует Самаэль, сатана Люцифер, и юнга, множась как тень,
выпрыгивает из круглого люка,
и – бегом через двор,
волоча за собою два троса,
которые – цирковой трюк! — вдруг
набрасывает, как лассо,
издали на водоколонку и на старый разлапистый пень.
Дурачьё! — смеётся Срул Фикс, глядя в иллюминатор.
И всё-то у них через лох... Когда тут (он клюёт
пальцем правой руки свою левую длань), когда тут
вырастут волосы – им поднимется эта тарелка...
Но он видит,
как три юнги несутся назад, и уже кочегар
в топку подбрасывает, поднатужась, света лопату,
и  уже Искуситель запускает неслышно мотор...
– Колонка! – вскакивает Срул Фикс, – ты мне выдернешь, 
сволочь,
колонку!
Колонку – три сотни и жэковцу банку на стол...
Но вдруг разражается хохотом: он  представил себе
 завтра днём
дурацкую эту "АЯ"  где-нибудь над Борнео,
с повисшей  под днищем колонкой и раскоряченным пнём!
– Идьоты, нэшувашумаш...
Он летит?
Он летит.
Он летит, боже мой, он свой дом и страну покидает, (мигает
огоньками земля, тихо набок ложась, и ночное свеченье
прибывает, мерцает в глазах (только слышно: Фр! Фр!
Фр! Фр! Фр!).
Ой, мои кролики! Ой, мои киндерлэх мои! Сиротки!
Там, в затишье лесистого края,
в глухомани садов и травы –
на кого я вас там покидаю,
два созданья с любовью в крови?
Зной галюцинаторного рая
в декабре, и ошмётки коры –
на кого я вас там покидаю,
два желудка со спазмом в крови?

Подсекла меня хищная стая
и уносит в тартарары –
на кого я вас там покидаю,
два мешочка со смертью в крови?
Полоска земли тянется следом – бумажный в воздухе змей
на нитке: зелёная наша планета,
ах, разматывается, как кокон: леса над рекой, и поля,
Валдайское, с зелёным массивом, плато, и пёс скандинавский
с Балтийской мискою в лапах – всё дальше они,
всё обширней ландшафт и тоньше; и радужная волна
бежит за светлым судёнышком, распространяясь
спектральными красками.
– Вот так, – начинает урок Искуситель, – вот так
сотворяется космос, божественное пространство
без конца, как вы говорите, и края. И край –
там, где мы остановимся и разматывать перестанем
твердь земную
и водь.
Воистину, бесконечно пространство – способность
планетарных песков, гор, полей и морских акваторий
растягиваться, утончаясь
до 0,00000000000000000000000000000000003 микрона!
Посмотри на тот ветхий Нью-Йорк – на горящее, накренённое
созвездие этак парсеков на пять (канцерогенная
родинка на лодыжке у Бога), взгляни
на колодезный сруб у малаховского хозмага –
чёрный коллапс, дыра, гравитационный гальюн,
из которого даже пылящийся луч, прослеживаемый плевком,
не вернётся назад, отражён, ибо он
осуществляет, согласно теории снов,
однопутную связь
с душами
по ту сторону стран и времён...

IV
– Слазь!

V
И выводит Срул Фикса в пески Самаэль, в небеса Иудейской пустыни,
где он будет его искушать, соблазнять
фантоматикой сотен чудес – как на богосыновность и вшивость
проверял он когда-то грезёра, сновидца И.X.
...Замшелые, плесневелые пески, покрытые илом
и ящеричной икрой, и грибами (ах, помнишь: грибы среди сосен!),
 малиновый гриб,
что взрывается чуть прикоснёшься, и сразу всплывает
ядовитое облако, нуклеарно-отравная вонь.
– А не тронь!
Замшелый песок и грибная пора, и в руке
берёзовое, как в детстве, лукошко – на что намекает
Сатана, что он этим сказать тебе хочет, Срул Фикс?
Весна расцветает. Округа сияет. "Прошлогоднюю, значит, траву надо сжечь, – говорит он, – чтобы новая лучше всходила
на планетных, кометных, ракетныхуеитных там склонах ", –

и Срул Фикс
(лучше б вовсе ему не рождаться на свет!) поджигает
космические луга. Чёрт смеётся: Больше всего
люблю, – говорит, – реликтовое излучение...
– Срулик, беги!
Он бежит и вязнет в песках, за спиной слышит хохот:
Срул Фикс, тут – граница пространства!
Ещё шаг – и мрак
отсечёт тебе ногу, и к Светлане своей ты вернёшься
как с войны мировой – на старый манер:
неспособный и полный георгиевский кавалер...
И ведёт в Галилею его Сатана, и кладёт егo, бедного,
навзничь
посмотреть в небесах одночастку, хроникальный фрагмент
из "Визита в Синай" – суперзвёздный такой многосер.









Гигантская ржавая дура из тех, что давно уже заменены
комфортабельными панорамопланами,
опускается
в громе и молниях
к перепуганному человечеству
на пустынную гору, оцеплённую по всему периметру троп
колючей проволокой, охранничками, зэер момэ их hob...
Открывается дверца, и благостно прибывший Мистер Х.,
кутаясь в облачные меха,
выходит и пальчиком манит к себе Моисея ( Срул Фикс,
приглядись, просто вылитый сосед твой, ха-ха!).

И толпы людей
с воплем, хрипом и рыком, там и тут образуя затор,
бросаются на загражденья: момент зарожденья

н а р о д а
и
новой цивилизации
(параллельная съёмка) 32 века спустя:
те же лица: бросаются
на электрозабор
больше смерти очередной опасаясь "фильтрации").
И сколько Аарон ни орал, не прошли-де ещё вакцинации –
дети, матери и отцы, семьи, кланы, роды
подхватили божественную, ах, лучевую, хотя и срамную,
болезнь –
ради нации.
И тогда заповедал перед отлётом Господь, чтобы впредь
каждый раз на земле ожидали Его, всемогущего,
в обезжизненной зоне, чтоб ни древа, ни птицы, ни льва –
только глас вопиющего.
Хиросима: prepare the way of the Lord да исполнится
богоприимства завет:
"всякий дол да наполнится…"
Кровью?
Шишь вам – ЛЮБОВЬЮВЬЮВЬЮВЬЮ.....

VI
Ставит дьявол Срул Фикса на камень, как памятник
на постамент,
и спрашивает его снизу:
– Конец вашего мира желаешь увидеть?
Отвечает он:
– Нет.
– А конец иных населённых планет?
Отвечает он:
– Нет.
– А свой собственный?
– В каком то есть смысле?
Сам становится дьявол на камень, как памятник
на постамент,
и спрашивает его сверху:
– Азотных животных желаешь увидеть, и птиц, и людей?
– Нет.
– Их новый расцвет, на новой, химической ниве?
– Ойхэт нет.
– Ага, так тебя и спросили!
И подводит его к телескопу – к полной Луне:
по одной из планет краснозёмные ползают полусозданья,
по другой – бегут, сломя голову и высыпаясь
из шейных разломов,
белохлористые существа.
Ни речонки. Ни роз. Белый хлор.
И безмолвье – как музыка.
– Я у вас сейчас упаду...
Он приходит в себя, открывает глаза: перед ним
сидит, опираясь на хвост, бес двурогий, заросший
от копыт до макушки – и ухмыляясь,
шлёт воздушный ему поцелуй...
Срул Фикса мутит... Но – ап! копна золотейших волос
покрывает голову беса...
(Ты мне не давала, бывало, прикоснуться к твоим волосам...).
Срул Фикс и глядеть не желает... Но – ап! – два нежных плеча
обнажаются вдруг, и эти томящие руки... (Ты, бывало,
коснуться руки не давала...).
Срул Фикс понимает, что замыслил этот поганец,
но –- ап! – прекрасное женское тело лежит перед ним...
(Ты мне не давала...)
 Срул Фикс убегает, тушканчиком скачет через барханчик,
но дьявол
– ап! – сердце включает, сей линий магнитных моток,
надпространственный гравитатор – и Срул Фикс теряет
сознание
и падает, плача, в песок.
Тут находит его Господь Саваоф (горит
канцерогенная родинка на лодыжке) и говорит:
1.Ты, Срул Фикс, ты – мой Бог; не сотворяй себе новых богов.
2.Не сотворяй себе чудных детей, ни искусственных птиц
и зверей.
3.Не называй меня YHWH; окликай меня просто: Компьютер.
4.Не взывай ко мне, когда ты один останешься на Земле.
5.Не возжелай тогда жизни посмертной,
ни пожизненной смерти,
6. ни эдемских садов,
7. ни одра,
8. ни т.д.,
9-10 – ни etc.
Он относит в тарелку Срул Фикса, подаёт знак рукой – и посланцы Его,
знатоки звёздных судеб и карт:
кадошим, офаним, оралим, шасмалим, серафим,
херувим
и ишим,
и ещё какой-то чернявенький, с планеты Плутон, –
приподнявшись, задёргивают занавески...
– Старт!
VII
Альберт Эйнштейн играл на скрипке. Альберт Эйнштейн
открыл для себя теорию, простите, Эйнштейна
в детстве, гоняя гаммы взад и вперёд, вверх и вниз
по семитским
семи
семисферам:
ВИЛОН – с плотным занавесом, поднимающимся над Солнцем;
РАКИА – центром, к которому Солнце прикреплено;
ШЕХАКИМ – с амбаром, где хранится манна для праведных;
ЗЕВУЛ – с Михаилом-архангелом,
приносящим Всевышнему жертвы;
МАОН – с обиталищем ангелов;
МАХОН – с кладовою туманов, дождей и снегов;
АРАВАТ – с хранилищем благоволения, росой воскресения:
ДО-
пусти меня, Боже, еврейского мальчика, в слух твой;
РЕ-
лигии мира утратили ранг в голове моей утлой;
МИ-
крокосмос и макро – тождественны, впрочем, не в этом
ФА-
ктор их релятивности: из не-ангелов – только поэтам
СОЛЬ
познанья по вкусу, и ведомо им, что Зем-
ЛЯ –
миров камертон, высоту задающий во всём:
СИ-
нева океанов поёт с арфой радуги в лад,
ДО
небес ураганных молебнов поющие трубы стоят.
СИ-
к транзит… – то есть схема до смеху проста:
ЛЯ-
мка – скрипка, а сам – бурлак,
СОЛЬ-
вейг-песню играй – с листа,
ФА-
нтазируя – под тик-так
МИ-
шны с Торой – высшего вздора
РЕ-
естр, маэстро, и на-
ДО
бы их перемыслить и от-
РЕ –
ставрировать
МИ-
 Ф…

Только подумать: до-минор, а два тона выше –
ми-минор!
И так весь звукоряд!





То есть:


с – м +  = е – м

или:

Е = мс2






















По формуле этой, сo скоростью света, шпарит Срул Фикс домой.
– И за те 40 суток, что ты прошаландал в пустыне, –
продолжает урок Искуситель, –
на земле миновали столетья – вот как время бежит!
Так что теперь ты и вправду уже Вечный... Ой, пробачьте,
лицо еврейского происхождения.
Срул Фикс, агасфер, чёрте знает куда зафуфыренный странник,
ищет взглядом в космическом телевизоре свой палисадник
под Нью-Йорком
и слушает, напялив наушники: что там Земля?
Фр! Фр! Фиолетовые поля,
цветные леса, лианы
выпирают – Фр!Фр! – из экрана,
заржавленные а-Фр!Фр!-планы
стоят на а-Фр!Фр!-дромах, за-Фр!Фр!-сшие города
Фр!Фр!Фр!-ют, и Фр!Фр!Фр!Фр!-тые Фр!Фр!Фр!-а
Фр!Фр!-ят и Фр!Фр!Фр!Фр!Фр!
Фр!Фр! Фр!Фр!Фр! Фр!Фр!Фр!Фр! Фр!Фр!Фр !Фр!Фр!
                Малаховка – Москва, лето 1982




























 

Срул Фикс, 1891 – 1943












КНИГА "ПОСЛЕДНИЙ ЭКСПОНАТ"
триптих







РЕНДСБУРГСКАЯ МИКВА





































               Гансу Хайнеману
Европа – мой дом, а Святая Земля – моя родина, третья.
И я на побывку домой возвращаюсь, и открываю
окно в дождепад, и слышу, как плачет душа
Поль Верлена или Европы.
Клён посредине, деревцо с ещё не облетевшими
7-8 листьями, во дворе, где Зелёная, было, Кузина
смеялась своим голоском свежих почек и пела
капелла пичуг, – прекрасная эта Принцесса,
чьё имя одна только помнит ещё старомодная "штрасса".
Европа – судьба моя, ливнем залитая ваза.
А дожди по ночам, Regendr;nge? –
что весёленького там бормочет, а то и хохочет
огнепламенный Engel –
сей сераф, отряхаясь к рассвету от лунной капели,
простояв напролёт в моём сне, в изголовье постели?
1.
Оскар Кокошка
благословляет их всех: рассмеявшись,
дамы спрыгивают со стен и пускаются б;гом
вниз по лестнице,
с плеч, с головы  – ошалев как вакханки –
раздвигая вверх-вбок двумя пальцами рамы и рамки,
воспаряют, сзывают из залов
и тёмных углов
сонных дев Ловиса Коринта и шумливых стервот
Руди Лессера, Штейнхардта вдов и старух – и вот
уже тянется
женщин ватага,
поющих
и плачущих
стонущих
кто вприпрыжку
кто в раз-два-три медленном вальсе воздушном,
при луне
такой круглой в окне –
и Хана
бежит впереди,
и вдруг – дверца
под лестницей,
ну-ка, ну-ка? –
сбегает,
приоткрыв, долго вглядывается:
это ж сладостный рай, это ж только во сне!
Миква.
– Эй, бабёнки, ко мне!

2.
Аврэймл-хромой не даёт мне спать по ночам
шагами своими и вздохами, старый Аврэймл,
призрак в большом опустелом бэйс-мэдрэше  ,
он же –
раввин и хазан,  и судья, и мэшорэс , и габэ , Аврэймл
распахивает
во дворик окно – и к нему, прямо с неба седьмого Аровэс
спускается в космосе сойреф : два ведра он несёт
на двух крыльях, которыми он (по Исайе) "лицо закрывает",
и ещё два ведра в другой паре крыльев, которыми "ноги
он закрывает", и ещё пару вёдер –
в тяжёлых и медленных крыльях,
которыми машет, летит, и уже замедляет
полёт свой, и вот он остановился
в воздусях пред открытым окном,
где Аврэймл-хромой протянул к нему белые, тонкие
обе руки – ах, он берёт
у сойрефа первую пару сосудов и спешит, и бежит,
аж подпрыгивает,
аж подпёрдывает,
подвывает –
роса тхиес-амэйсим  поёт в вёдрах, сияет
и качается – синий студень лунного света,
и ведро за ведром в микву вывалив, справившись с делом,
намотавшись, Аврэймл стоит
и глаза поднимает, и недоумённо читает
на стене, на мемориальной доске
чёрным на белом:


Das 165 х 140 cm an der Oberfl;che, 130 cm tiefe
Becken war vermutlich bis zum Verkauf
der Synagoge 1939 funktionsf;hig.
Unklar ist das Problem der Wasserversorgung.
Die Bauntersuchungen haben hierzu
keinerlei Hinweise ergeben.


– Оцэм-поцэм!
Эти вумные гойим...
Смеётся.






3
Мадам Камилла, спляшем уанстеп?
Мадам Камилла, уж раз такая пьянка.
Мадам Камилла, здесь ступенек след,
теперь – стремянка .
Мадам Камилла, ногу погрузив,
вдруг ощутила плоть свою – не плесень,
и, по колено в первый миг ожив,
становится нога тхиес-амэйсим.
Мадам Камилла пробует присесть,
но лишь поверхности коснулись два овала –
mons pubis  карандашный – снова весь
кудряшками покрылся, как бывало.
– Камилла! Эй! – Аврэймл в крик, – не смей!..
4.
Никакое не чудо, что – как преданье гласит – акорэс 
сюда прибывали из Киля и Фленсбурга, Любека, и оставались,
– без свидетелей, в одиночку, как оно и положено – шолэм вэ шалвэ
в микве час, полтора, а надобно – два... А спустя три сезона –
в Киле,
во Фленсбурге,
Любеке – что взялось-то откуда? –
справляла, бывало, большая мишпуха а брис...
Только я и Аврэймл, хоть и призрак хромой, – мы-то знаем,
как сие чудо
деется: главное – спрыгнуть во время вниз,
пока "по чайку" отлучилась в хицойнэс  нерадивая баланис...
5.
Со скульптурами, правда, беда: покуда придёт
с верхнего зала по лестнице, и, поднатужась,
свои мраморные откроет глаза, и увидит меня –
и как глыба
рухнет с краешка в микву ко мне, и пока
попытается лико ко мне повернуть, отнять от соска
руку свою, и пока-а-а приподымет, жди, ногу...
6.
Три часа ночи: открываю глаза: ателье
на моём чердаке, где живу в бывшей тут
талмэ-тойрэ , –
синим дымом или туманом затянута: тихо плывут
куски белого мрамора так невесомо: здесь плечо,
там женская грудь, вот, как льдина, парит в воздухах
фантастическая лёгкая дупа, которую тянет
к распахнутому окну, какое-то ухо, ладонь
меня пробующая погладить...
7.
Наши с вами, еврейские женщины, дети ещё будут скакать
под деревьями здесь, да, на Айдере, где я встречаю
их дрожащие тени – гарцуют на палочках с гиком,
окликают меня, по-домашнему, Лэйбл,
моё имя Lev  –
"сердце", коль на иврите. Они, значит, будут левиты,
просветители то есть, пророки, сам дух "Идиш-фолк"!
Осень в Европе. Верлен или дождь. Среди туч в небе – белое,
как из гипса тяжёлое облако – катафалк.



8.
Герр Хайнеман, велите-ка печь затопить в вайбершул ,
над залом, вверху, пусть прогреет углы,
да и мне нужна горстка золы.
Горстка золы – мою голову пеплом посыпать
и плечи,
стол
с бутылью Chartreuse посредине,
где сидим, попритихнув, все вместе
с фрау Сусанной, с фрау Ренатой, фрау Фрауке, Ингой,–
ощущая, что singen,
песнь какую бы спеть –
это – всхлип, зареветь,
говорить – зареветь,
и молчать – как реветь.
Печь разгорается, пламя
освещать начинает тёмные окна,
зал под нами с картинами – новый к встрече весны вернисаж.
Горсть золы
засыплет наш стол
и весь зал,
весь бэйс-мэдрэш,
улицу,
город,
окрестность,
страну,
белый свет...
Ждут чего-то портреты меж тем –
глазами, немотствуя, красками
говорят они что-то со стен.

Jetzt f;ngt das sch;ne Fr;hjahr an,
und alles f;ngt zu bl;hen an
auf gr;ner Heid und ;berall.
Jetzt geh ich in den gr;nen Wald,
da such ich meinen Aufenthalt,
weil mir mein Schatz...
Я покидаю, Entschuldigung , ваше высокое общество,
спускаюсь
в тёмную микву,
становлюсь над пустой глыбой мрака – над бункером воплей,
предсмертного хрипа, мольбы:
Йисгадал вэйискадаш шмэй рабо jetzt geh ich вэолмо ди вро хир’усэй gr;nen Wald вэямлих малхусэй gr;nen бэхайейхэйн увэйеймэйхэйн Wald увэхайей gr;nen дэхол бэйс йисроэйл Wald бааголо увизман корив
gr;nen вэимру Wald омэйн.













Рендсбургский картограф Л.Б.
Коллаж: Инга Ару



































RF & FST
ОДИННАДЦАТАЯ КАЗНЬ



Из поэмы
ПИРАТСКИЙ ТЕЛЕРЕПОРТАЖ МОЕГО ДЕДА СРУЛ ФИКС
ИЗ КОСМИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ИКС
Герр Иоганн Себастьян Бах –
в воздушной беседке на вершине небесного склона
сидит приподняв
толстый мизинец с чашечкой кофе
и слушает свою же Musik.


Apparatur-Reparatur. NUR:
Bismarkstrasse 17/138
FANNY MOOR & CHAIM KRIK


Герр Иоганн Себастьян Бах – у подножья Престола
в княжеской позе
в центре
трёх прекрасных миров:
розоватые ветры-змирот


 

слева              справа
снизу
веют
в TV-каналах и священных сфирот
Б – БИНА             A – ЭЛОАХ

Здравомыслие             Бог
CH – ХОХМА
Мудрость

“КАТАСТРОФА НАЧИНАЛАСЬ С ОРГ;НА”
(Ludwig Winder)
Горе нам, ах.
В самом сердце
вселенской розы ветров
словно в красных крест-накрест лентах
HERR

"Лев Беринский написал в Берлине и для Берлина поэму, равную которой надо ещё поискать. Я не знаю  другого современного текста, который так прикоснулся бы к самому сокровенному, что есть у этого города”.
Юрген Реннерт, немецкий поэт. (Из презен-тации “RF&FST” в Берлине, в апреле 1995).

РАДИОРЕПОРТАЖИ ВЕДЁТ МОЯ БАБУШКА РИВКА-ХАЯ
ИЗ ЕВРЕЙСКОГО РАЯ
1. Из эдемской сауны: герои и водоупорные саваны
…как и вода в человеческом организме. Последние эксперименты – да замолкни ж ты, вонючий павлин, ревёт как осёл! – посредние, хаварю я, эпскрелименты в здешней Laboratory результируют, что для дмут элоим, для так называемого внешнего, телесного человека вода много важней и необходимей, чем кровь.
Согласно принятой концепции земного Адама (Алеф-Далет-Мэм (на иврите справа налево), общеаналитическое число гиматрии которого равно:
М Д А
40  4  1
4 + 0 + 4 + 1 = (4 + 0) + (4 + 1) = 81
;81 = 9
– эта именно сумма элементов образует нижний, самый низкий органический уровень во всем человеке, чья вообще красота есть Руах – Дух, и корона его Душа – Нэшама, далеко внизу под которой и назовём: печень, селезёнку и почки.
Сколько же этой текучей воды должно проходить через тело, чтобы оно постоянно очищалось и освежалось сверху, снизу и  м е ж д у, коль прилично сказать?
Человечеству, азой арум, следует
ПИТЬ И ССАТЬ!
ПИТЬ И ССАТЬ!
ПИТЬ И ССАТЬ!
Отсюда шеэла раби Шимона: в чём преимущество тех,
кто умер?
Преступленья и порча, злотворство и гнев – в белой желчи лёгких; в красной желчи печени, воздействию Марса подверженной; в желчи зелёной, той же печени, чт; есть меч в руке у Малэхамовэса, Ангела смерти; в чёрной желчи, пригождающейся Лилит и имеющей место, под владычеством самого Сатурна, в селезёнке, в её мрачной пропасти жалоб, голода, горести.
Попробуйте дать ему крови, солдату в песках, утолить
его жажду, когда истекает он кровью и просит попить.
Попробуйте взять у него анализ на резус воды,
у парня, в котором песок заметает зыбкой жизни следы.
Можно, конечно, ему и без пробы, как свадьбу без хупы,
устроить переливанье воды из животных – и ни РОЭ,
ни группы.
Из верблюда, к примеру. Но пока это – новость.
И подите проверте-ка,
что скажет потом, если жив он останется, потомство героя, генетика?
И опять же: право и этика.
Человек – это Corpo inkognito, а не то, что вам скажут всезнайки.
Экспериментировать? Изучать? Лягушки дешевле. Копейки.
















2. Мёртвые сони. Меломаны и фирма “SONY”
...вместе с маром Даниэлем и рэб Исаей они, на основе исследований Давида (см. Теилим-Псалмы) и результатов последних экспериментов в здешней лаборатории, пришли к выводу, что тело умершего, под слоем земли, сохраняет некоторую способность к восприятиям, весьма, впрочем, редуцированным и несомненно ослабленным в сравнении с богатейшей сенситивной системой живого организма.
Мёртвое тело пребывает, таким образом, в состоянии глубокой и длительной летаргии, соняшницы, хинэрплэт, как оно называлось у нас в Каушанах; для праведника, однако, и для истинного хасида это – отдохновенная сладкая дрёма, притом недолгая, ибо время, измеряемое в градациях высшей сферы Бина, подчиняется общему закону Эйнсофа, сформулированному некогда мистер Альбертом Эйнштейном, ещё в ту пору живым бен-одемом и богобоязнейшим евреем, в универсальном его уравнении:
E = mc2
где
E (Hej) = 5
m (Mem) = 40
c (Zadek) = 90
откуда:
5 = 40 x 902
или:
5 = 324 000
что наглядно показывает, насколько национальное наше мышление (знаменитый наш “идишер коп”) релятивно и адаптивно.
Потому-то и заповедает нам живущим Мойше-рабейну:
"Ло имацэ бэха [...[ шааль ов вайадани вэдараш эль-а-ме-тим"” – “Да не находится у тебя никто [...] вызывающий духов, и знахарь, вопрошающий мёртвых”.
И, как следствие: “Не тревожьте сна мертвецов”.
В этой связи имеет, похоже, реальные перспективы дорогостоящий, но в высшей степени гуманный проект фирмы Sony (Берлинское отделение: Potsdamer Platz) по созданию разветвлённой (на базе макросхемы Московского метрополитена, причём, как заявлено, в высшей степени модернизированной *) UR-континентальной радиосети (UR: Untergrund-Rundfunk – Подземное Радио), инсталлированной под всею Евразией, на нескольких уровнях единой системы на 6 000 000 радиоточек* круглосуточного приёма и стабильной трансляции симфонической и духовно-профилактической музыки, преимущественно – Йозефа Гайдна.
Что до его Концерта “Buffo Infernale” – ошибочно названного так и приписываемого Сергею Беринскому –, фрагмент из которого вы каждый раз слышите в самом начале и в конце наших передач, то оно к вышеупомянутому музыкальному роду не относится: да это совсем и не музыка, а – радостный клёкот в Ган Эд;не, в Эдеме, где установлен наш микрофон и повсюду тут мечутся – кыш ты, смердящая птица! – обезумевшие, как евреи когда-то в кацетах, но теперь уж от счастья павлины, чей крик этих райских римских гусей, суматошный и жаркий, до земли долетает, до ваших ушей, а я вам, дикторша Рива, напомню словцо:
самашечие гуси – самашечие шкварки, что значит: мэшигенэ гендз мит мешигенэ гривн.
* Менталитет тех именно, кому придётся эти подземные трансляции слушать, вряд ли, увы, соответствует современному характеру воистину грандиозного сего предприятия: наш лошн-койдеш, святой язык, не располагает и словом таким, способным обозначить столь непостижимое множество мёртвых слушателей: наибольшим числом, как известно, было в древнем иврите “Элеф“ – 1000, а уже 10 000 – “рабо” – означало толпу вообще и всякое нагромождение; так
какой же мертвец, из бывших евреев какой
оценить это чудо способен: лежишь, а тебе в дырку уха, как в рупор,
Палестрина и Гнесин сквозь дрёму поют, и вместе с тобой
– ШМА, ИСРАЭЛЬ–
слушают их
5 999 999
трупов.
201

3. Up and down. Загадка: левиафан
…не о том, разумеется, речь. Поскольку праведников из евреев к нам с Земли прибывает всё меньше и меньше, проблема обеспечения их мясом левиафана стоит не так остро, как тут паникуют зелёные, они же, ясное дело, белые.
Что же – дым без огня?
Не совсем так.
Левиафан – трансцендентный суммарно-объемлющий эквивалент всех земных китов. Популяция этих животных в планетарных водах убывает и уже, как известно, весьма малочисленна. Вина тут не столько расформированной ныне флотилии “Слава” или, как оно подаётся, японцев, по сей день под различными предлогами (научные исследования и т.п.) продолжающих свой китобойный промысел.
Кит, как биологический вид, был обречён, можно сказать, от Сотворения на вымирание. Озоновые дыры, замеченные человечеством лишь сейчас, на протяжении нескольких климатических эпох влияли на эту породу живых существ так, что они поступенчато, от поколения к поколению, а теперь уж и полностью утратили свой естественный волосяной покров, который, кстати заметить, был гуще у них, чем, к примеру,
у полярных собак, ещё тянущих и сегодня свою лямку – “самоедские” сани у эскимосов, как мохнатые кони среди вечных льдов и торосов.
Но вот что ныне ново: что киты выбрасываются на берег. Причина? Убедительна гипотеза термобаланса в этом жарком научном споре: суша Земли нагревается за счёт остывания моря. Иона, во всяком случае, остался жив только благодаря тому, что ему удалось укрыться глубоко в желудке у одного из частично ещё покрытого шерстью (надо уметь читать!) экземпляра, последнего, возможно, к тому времени Balaena pellisa , окружённого Океаном студёной воды и – что уже в тот период не исключено – проплывающими свежими айсбергами, о которые так любили, наверно, тереться волосатыми своими боками разгорячённые, п;том и зудом терзаемые киты.
Эффект Feed-back‘а, не так давно открытого на земле (см. ВИНЕР Н. Кратк. Евр. Энц., т.1, авторство не зафиксировано; также: ГЕЛЬМАН А., “Обратная связь”, парт. порн. драм.) способен пролить новый свет на проблему: очевидно, что эдемский левиафан, которого сразу здесь и ободрали, оказывал нисходящее воздействие на материальный, физический “источник” астрального своего существования – через одну из десяти сфирот (Кетер, Хохма, Хесед и т. д,); эти каналы Духа, трубопроводы надмирной энергии, уже очень давно, уйму световых лет тому, “космолизировались”, покрылись наростами материи, разъедающими, как ржавчина, эманационные пути системы настолько, что в любую минуту – о чём ведь и речь! – в них может открыться отверстие, скважина, жуткая течь.
.















































КНИГА "СЕФЕР INRI"














СЕФЕР INRI
*

LIBER INRI
*

КНИГА INRI

*

перевод с латинского и комментарии Льва Беринского
   
СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ДЯДИ МОЕГО 
                АРОНА СУСЛЕНСКОГО,
                СТОЛЯРА



 






ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Занимаясь многие годы текстологическим сопоставлением переводов "Псалмов", "Книги Екклесиаста, или Проповедника" и "Песни Песней Соломона" с традицией Pieta у таких крупных, впрочем, ориентированных на западное христианство представителей культуры, как, скажем, Рильке, Феллини или даже еврей Визенгрунд – Теодор Адорно, я давно уже предполагал, а позже, ознакомившись с Апокри¬фами ("Сфарим-Хицоним") из Кумрана, окончательно утвердился в убеждении, что между обеими частями Библии, а именно – между Заветом Ветхим (Тора Шеевик) и Новым Заветом (Брит Ахадаша) отсутствует, по меньшей мере, одна Книга, один Сефер, некий навесной мост, который соединял бы мир древних пророков с современным ощуще¬нием нашей земной цивилизации.
Я искал. Подобные интуитивные или чисто теоретические предположения хорошо известны в астрономии, в археологии; достаточно назвать Тейяр де Шардена, обнаружившего, в палеонтологии, такое "недостающее звено" – синантропа...
В 1982 году я с Наташей, к тому времени четырнадцатилетней моей дочерью, прошёл по еврейским местам Смоленщины. В Микулино – селе под Рудней, невдалеке от трагически известного танкового рва, где во время войны были расстреляны и засыпаны 1200 евреев из окрестных городов и местечек, – на старом заброшенном кладбище, позади надгробья с высеченными квадратными письме-нами я вдруг увидел в заболоченной траве какой-то свёрток – завёрнутый во что-то клеёнчатое манускрипт.
 Я тут же его пролистал: латынь.
Сейчас невозможно сказать, каким образом рукопись попала туда и кто её автор – сам легендарный персонаж2 или кто-то другой, неизвестный и, похоже, не в полном здравии сочинитель. Многое в тексте вызывает сомнение: например, современная терминология, каковой сочинение перегружено. Но, с другой стороны, если нам зачем-то и кем-то подброшена энигматическая сия подделка, то и в этом случае она имеет сегодня историческую уже ценность, поскольку сфабрикована была в эру минувшую, то есть в эпоху, предшествовавшую обнаружению человечеством Озоновых Дыр, о которых, знай он только про них, автор – явный любитель "образованность показать" – упомянуть не преминул бы: "Дыра, да будь вам известно..."
Как бы там ни было, нам не следует торопиться с решающими выводами относительно аутентичности ветховатого оригинала, тем более что и он, в свою очередь, может оказаться не тем первичным2, вообще не известным нам текстом, которого так не хватает в Библии, а лишь латинской его транспозицией легендарный персонаж (см. Матфей, 7:46; Марк, 3:16; 5:41;7:34 и др.) разговаривал на наречии, представлявшем собой некую помесь "святого языка" ("Лашон кодеш") с арамейско-сирийским: "Ил;, Ил;..." (“Эли, Эли…»), "талифа куми" («талита кум»), "эффафа" («эпфатах») и т.п., да и весьма притом словцом поиграть любил, в духе Альфреда Жарри или даже В. Хлебникова.
Поначалу я перевёл эту вещь на идиш: в Москве шёл год именно 1984-й, и мне представлялось, что на еврейском будет проще её опубликовать. Надежда оказалась пустой, но работа все же была не напрасной: теперь это сочинение существует на одном из живых и достаточно распространённых языков; а для читателя русского я, совсем уж недавно, поселившись в древнем городе Акко, на самой его окраине с видом на "мягкие холмы Галилеи", подготовил к публикации предлагаемый перевод.
"Сперва создают абстракции, – пишет Энгельс в своей ‘Диалектике’, – отвлекая их от ощутимых предметов, затем пытаются эти абстракции познавать на чувственном уровне, желают увидеть время и обонять пространство"3.
Возможно, наш случай – один из таких.
                Л.Б. Май 2000.










 

Ах, да бросьте вы умствовать, сыпать хохмами, сладостной рифмой!
Вот – вишу я, еврей из Нацрата, на кресте, засратом когда-то
стаей белых голубок или знаю кого там, так не знать бы мне доли
и боли в моём этом левом плече, как не знаю доныне:
кто я был на земле и кем стал, то есть что со мной стало
в небесах, на моем деревянном кронштейне, в обнимку
со вселенной, 730 000 бездомных ночёвок –
дохляк, дед капустный, страшидло, соломенный к;зак,
которого вовсе никто не боится – ни ангелов дикие стаи
или птиц чёрно-белых, ни полчища славных на вид индонавтов ,
у которых аж слюнки текут, так влечёт их и манит
своим воздухом, пеньем лесов медоносная наша Земля, –
и машу я руками, и вспархиваю, их отпугивая, но сторож
из меня, если правду сказать, как хазан из попа:
Recurrent dislocation – моё левое, то есть, плечо
то и дело вываливается из капсулы, из суставной моей
рваной и лепестками, наверно, свернувшейся сумки,
и растянуто так сухожилие, что головка кости и лопатка
больше не конгруэнтны,
от боли всякий раз просто хойшех в глазах,
и последние мысли в черепной моей, слышу, коробке
повисают и прочь ускользают, чередой облаков выплывают
вместе с обморочным дыханьем, расходясь в атмосфере
как туман, в кучевые ли соединяясь большие массивы
или пёрышком белым –
ах, неслышным Воздушным Голландцем
отплывая в лазурную даль, там пугая Эль-Аль
иль залётный Аэрофлот над глубоким ландшафтом,
проплывающим между ступнями босых моих ног:
два освещённых солнцем хребта, параллельных, Ливан и Хермон,
пара горных цепей, протянувшихся берегом узким
шириной в двести вёрст (это maximum!); западный склон,
обращённый к Ям-Атихон, к Средиземному морю, а восточный –
к Аравийской пустыне; вдоль – родясь у подножья Хермона
и на юг устремившись – река по низинам болот
протекает, совсем пропадает в мутных водах Мерома
с камышами и гнилью его, выбираясь опять,
запевает, струясь, и бежит к мощным глыбам базальта –
камням, нахламлённым вулканом; в теснине вскипая, рывком
разливается, став Галилейским, благословенным
морем грёзы и яви – и сердце моё, стоит вслух
это имя произнести, тихо плакать во мне начинает.
И дальше, и дальше стремит свои воды Иордан –
гордость этой земли, Инд её или Волга, планетарная слава и влага,
которую пьёте вы ещё и сегодня, в которой крещенье
принимаете, или сверкающе плещетесь, возле которой
знойно дремлете в солнечном гуле на пляжах Флориды
и Бат-Яма, и Варны, акватория мира, где страх
супертанкеров бродит и атомоходов, из коей,
охладясь, образуются айсберги в дымке и лёд на горах;
освящённая влага, которую вы из клозетов
по утрам с девяносто седьмого своего этажа
вниз пускаете дружно – и ревёт Ниагара такая
в мощных трубах, такой говнопад; но когда из небес
сыплет реденький дождик, светлый весь, как из лейки,
или тьма грозовая
разверзается в высях над вами, озона обвал, утоляя
ваши пашни, и озимь, и сад, –
как же можете вы, в торжество водосвятья, среди капель и струй
обо мне позабыть, вашем Боге, водой окроплённом?
В Синайской
плоскогорной и горной пустыне, в которой осадки
составляют, по сводкам ООН, в среднем 10, 15
миллиметров per annum; в Перуанской пустыне;
в Ливийской,
где дождей или снега вообще не бывает,
нет понятий таких–
обо мне вспоминайте, гидрогенном современнике вашем:
2800 орбитальных кругов среди звёзд на Земле занимает
процесс обновленья всех водных ресурсов.
Шар земной тихо вертится: отдаляясь, плывёт подо мной
то посёлком рыбачьим пейзаж, Кфар-Наум,
то глухим городком Бет-Лехем,
и опять в той воздушной я вижу щели –
путь бесстрашный, мой дерзкий маршрут, юный дрейф поисковый
по следам Шуламиты, терзающей с детства любви:
фантастический, сказочный Козий Источник – Эйн-Геди
в увлажнённом оазисе, пальмы и жёлтый бальзам,
виноград среди мёртвых песков на почти неземных
берегах Ям-Амелэх – воды, что собою являет
феномен в этой вечно для всех тектонической зоне;
Эйн-Геди,
где сердца расцветают кипером, и – словно песнь
или тост – возносили молитвы ессеи, они меня и приучили
к вину; ой, Эйн-Геди у моря, в котором не встретишь
ни рыб, ни зверей –
лишь бактерий наплыв; Хешбон, старый град амореев,
моав;тян обитель, и город евреев, с вратами
Бат-Равим и двумя озерцами
голубыми – такими,
как царю Соломону со сна или вдруг с бодуна
показались глаза у девчонки; Тирца – город-невеста,
Тель-эль-фара у н и х называется он; горный кряж,
где поздней в двух глубоких пещерах, Схул и Табун,
обнаружили вы, докопавшись, сенсацию века,
мацерированные черепа человека; поросшие склоны –
дуб и маквис, олеандр и мирта, и веет
левантийский – к Антиливану – от диких фисташек
горьковатый, листвою трепещущий ветер; Галил –
Галилея моя на холмах под садами орехов
и гранатов, и яблонь, с большими кругами теней –
словно солнечные часы – вокруг пальм, зной и пыль, городишко
Назарет, Аль Насира, Нацрат, с синагогой по тем временам,
Банной улицей, вдоль протянувшейся, к самым дальним
окраинам, хатам
глинобитным, крестьянским дворам, где, белея, чеснок
и мешки хлебной нежной муки вверх вздымались, тoпopщаcь горами;
глушь заборов с их дикой травой, и крапива, идущая в борщ,
злые рощи над "рыпой" (как ещё и теперь называют
в Каушанах канаву), целый лес, райский сад крапив;ы;,;
терпко ноздри щекочущей; а в четверг набрезгу молдаване
– ах, да что я! – галилейские гои свозили на шук
свежий лук, раскладали по стойкам, в белёсой холстине
сыр вываливали на доски, а то – прямо наземь
золотыми, как масло, кругами на алый розарий
клеёнок, на крылья коней и лебёдушек; живность
пернатая в страшных плетёных корзинах; а гогот гусиный?
а мёртвая рыба, смотрящая нагло? на арбах и подводах
у бочек бокастых выбивали, как девке, запайку
или кляп, с хриплым криком: "Вин хибрид, пиять шистесят!",
а потом, поздно вечером, разъезжались, в порожних повозках
лёжа навзничь, ноги кверху и врозь, белым шляхом, безмолвной
опасной Дамасcкой дорогой, что жива и стара
как и сам человек, и служила народам, и поздним
крестоносцам звучала как песнь: Via Maris – в камнях
под селом Ин-Эт-Тином прорублена, ведёт она дальше
через мост Дочерей Иааковых, и привела
в Магдалу шалопая, чтобы там он взглянул, нагляделся
на Марию, на дикую серну; это самый тот путь,
что проходит у Наблуса, где у жадного устья в долину,
над которой царят, с двух сторон, Гаризим и Эбал,
я бабёнку, шомронку, я помню, безмужнюю встретил
у колодца Бир-Якуб, оставшись в тот вечер один,
бо Шимон и Левий Андрей, и другие талмидим
за жратвой побежали – а я, к тому времени странник
многоопытный, знал уже: хлеба нужнее – вода...
О, святая земля... Моё детство, халупы, евреи...
Я, Йешуа с Нацрата, я – единственный в мире рождённый
Девой в чуде, зачавшей от Руах Элоим4, аминь,
я – из рода Давида и Царь Иудейский, Господь мой
и Отец мой – ваш Бог Цебаот... И как дым поутру
опускается снова в трубу, когда печка, бывает, погаснет, –
так бессмертье в мою оседает прошедшую жизнь;
как воздушный наверх поползёт пузырёк, знает плотник,
если уровень чуть наклонить, – так последний мой вдох,
где-то в кольцах трахеи всплывая, лицо мне вздымает.

Как бабочка с парой проколотых крыльев (о хищность натуралиста!),
встрепенётся сердце во мне, стоит вниз посмотреть
мне с булавки моей – на всемирный такой, голубой
океан, где качаются шесть континентов, мигрируя: грузно
Австралии сонной Victoria regia плывёт на восток;
на запад Гренландия движется; Южной Америки
остов пошёл не спеша – к африканскому берегу,
так что краны Белена когда-нибудь впрямь подплывут
разгружать сухогрузы под Лагосом – ой, это будет
ещё тот мегалополис! литосферные плиты, яйцо
эллипсоида – скорлупы ненадёжней: мышонок
промелькнёт – только ломкие крошки...
Ледышки земель
в океане покачиваются и тают, свой контур меняют
под углом или в плоскости зодиакальных созвездий,
полыхающих в чёрном пространстве над вами, откуда
надвигается из вселенских незримых миров
не заря Belle Epoque, не геула, светозарное чудо –
а грозные тени
космических катастроф.
Люди, вы что себе мыслите, люди?
Вам ещё до полётов и войн?
Ваши тонкие льдины... Cкорей позаботьтесь о том,
чтобы вас не засыпало крошевом ледяным или ломом
стеклокаменным, или пылью железной; сойдясь, хоть разок
обмозгуйте, как загодя ослобонить вокруг Эйфеля место,
вокруг башни Останкинской,
вокруг вашего Сирс-Phallus-Билдинг?
И на что вам из общей той Пизы торчащий косок?
Как поплавок – то ко дну я иду в небесах, то взлетаю, как лёгкая пробка,
в голубых и зелёных волн;х стратосферы, в фиолетовых волнах
ионосферы, в красно-пурпуровых волнах
биосферы, в многогранно-сверкающих хладных волн;х
ноосферы, где меня простужает
космогенез или – как вам угодно – христогенез;
в серебряных, полустеклянных волн;х техносферы,
в которых я обмираю всякий раз перед ней – надо мной
вновь отвесно встающей третьей тоффлеровой волной5.
Чудо вовсе не в том, что Создатель меня воскресил
и к себе меня было
вознести вознамерился, чудо – в том, что повис
над планетою я, на моём полпути, ни вверх, ни вниз:
или сил не хватило
Всемогущему – преодолеть притяжение вод,
гравитацию снов и садов? Или, может, потом
позабыл обо мне Он, покуда так долго, с трудом
пробирался я вверх между прашной и истинной твердью –
между стаями, тучами, смертью?
Или может – в том Промысл был: приподнять над Землёй
меня этаким полукосмическим, внеорбитальным
полуискусственным стражем-спутником, рациональным
divus in perpetuum, ни единого ватта, ни куска антрацита, ни крохи
хлеба не требующим, ни воды, бо – рабойсай! – увы,
с процессом ассимиляции, как и (вот что уж истинно горе!)
диссимиляции – у меня как бы всё на запоре, диета
абсолютно небесная, что восхищает гастрологов
(хоть казалось бы – это для астрологов тема); в короне
под Солнцем я в полдень
или в полночь под звёздами, руки раскинув мои,
на дрючке телепаюсь, и вздёрнутый грубо
в эмпиреи за шкирку, лишь теперь понимаю, как глупо
и насколько в тот раз преждевременно возопил я: "Ил;!.."
Подо мною – Земля, надо мною – чужая орбита.
Мне б сейчас бы взмолиться, расшуметься б стихами Давида:
– Лама? Лама савахван;? 6
Ах, внизу рыбаки тянут сеть – на плевке, на смурном пятачке
озерца Кинеретского, осень, Земли поворот
мне заносит их между лодыжек – и то ль невод вдали,
то ли, ближе к глазам, повисает порожний, сморщинясь, мешочек,
из которого весь дор haб;  мой погреться ушёл под живот.
Савл, вон тот
и другие внизу, они что – все евреи? Я тоже!
Авраамово семя? Израильтяне? И я!
Что ж они, сыны Божьи, сговорясь, нанизали меня
– растянув, как летучую мышь, голяком, до разрывов –
на штуковину эту декартову7, так, что когда я
вдруг припомню, бывает, забывшись немного, о ней,
о Марии, – я чувствую: через кадык, через пуп или точку,
где он, кажется, был или не был, и ниже, мешочек пронзив,
стрела сверху вниз
(или дрын снизу вверх?) –
контур мой просверлила,
или ось мировая, "ось времени"8 (ось! подывись!
ось вона! – вскрикнет лембергский ксёндз, тыча пальцем); абсцисса –
два плеча поперёк мне проткнула (а всё ж – как дразнилка
насмешила б ребёнка!), в капустах у пугала сползшим
коромыслом повисла ошую, мирам угрожая
– больно ж, Господи! – вывихом – больно! – плеча моего.
У, как больно... Мария... как зной... зона ливней... Мария...
или слёз... О, Мари... озона... илима... риолан...
цамарица... марицама... ри...
Девочка... шиксэлэ... кем ты была, когда в город
твой я пришёл?.. чтобы только взглянуть... наглядеться
на пухлявые, жизни нежней, пару щёчек, Мария,
мы прошли над Рангуном9, над слёзным сезоном, в набирающем свете
я опять тебя вижу, Мария, на радужном сгибе портала
над планетой, ты – ах! – на верхушке уселась и машешь
ногой, ах ты кошка босая, оторва ты, юная ****ь.
Мария, не сбрось только солнце, пусть сон будет вечным и светлым.
Мария, ты меня узнаёшь? Я ж – тот Юзик, пинжак из Нацрата!
А што, кто-то ж должен был стать кем я стал вам теперь –
бог на палочке, жуткий страшидло, соломенный к;зак,
Мария,
помнишь чукчу под галстуком, с Банной? – и как из бани
там, подбросив, бывало, позорника выметали в окно,
так они мою жизнь, раскачав, запуздырили в вечность,
в это хмурое – лянь – христианское божество.
А ведь знаешь, Мария, я сам ведь чуть было не стал
одним из прушим 10 – кривоногим и пакостным никфи,
ходившим цепляя брусчатку носком башмака,
или – грязным кизайем-ханжой, удивляющим город
окровавленным лбом: это он, понимаешь, так крепко
закрывает глаза, чтобы женщин не видеть – и сходу
бьётся об стены ликом мудак; или, помнишь,
вонючкой медукиа, что, бывало, бредёт вдвое сгорбясь;
или – шикми, жлобярой
с парой плеч здоровенных, на которых едва ли не Тора
и Вселенная держатся – стропила и свод мирозданья!
Мария, ты помнишь их, швонцов? Представляешь, я сам
чуть таким же не стал – от изнеможенья, от страха
перед твоей красотой, от тоски в твоём солнце и мгле –
по любви, по единственному – твоих губ – поцелую, так мало
означал бы он там для тебя, но во всей Магдале
ты, пожалуй, единственному, Светлана, мне не давала.
И когда уже позже, на Лысой – во всемирной столице – Горе
я повис, если помнишь тот склон, над долиной Геенной,
в самом центре небес, если шла ты от Биркет Мамилы,
и – почти уже бог – с верхотуры, с креста моего
глянув вниз, сквозь багрово-воздетые головы, лица
и прозрачные уши топочущих, пляшущих орд,
кулаки, и гопак, и воскрылья взлетающих белых
истеричных девиц и вприпляску бредущих детей
долом, сказкой арабских дворов и павлинов – когда я
вдруг увидел, Мария, тебя среди них – о, позор
моей боли больней и видней моей казни! – Мария,
я почувствовал вдруг на кресте, как хотенье моё
мне тихонько приподымает тряпицу... Тогда-то
и вырвалось – ропотом, горлом: лам; Эло;?..
Моя вахта, Мария, кончается скоро: 000 минус
19 столетий и 8 десятков, и 3
года их на земле; и ещё 9 месяцев – в масле кататься
и в сыре, потом у кого-нибудь наспех родиться и лет 18
– помоги ж подсчитать! – подождать, а потом уже я
женихом пред тобою, Мария, предстану, вот только
ты блондинкой, Мария, опять приходи, ага? В Kayшанах блондинка –
это ж знаешь? слюнцой истекут... К тебе я так тихо
подойду, и чтоб чёрт ни один не додул – на ушк;
ботать, пала, по фене начну, по тибетской, Мария:
ОМ МАНИ ПАДМЭ ХУМ!
ОМ МАНИ ПАДМЭ ХУМ!
ОЙ, МАНЯ, С'ХАПТ МЭХ УН11
Говорящий на незнакомом
языке – говорит не людям, но Богу, но имею я против себя,
что любовь свою первую бросил12, я, столяр, а не станет, случалось,
работы любимой – я плотник, ах, мне б то теперь:
надо шкаф – будет шкаф вам, сарай – так сарай, но искусством
полагались две вещи: кровать и, конечно же, дверь13.
Кровать состояла, ad modum, из двух заготовок:
каркас и матрас. Раму держат две пары ножек,
в свою очередь вставленных в прочных четыре колодки,
защищающих их от сырого, всегда земляного
пола; стояк для надёжности подпираешь
деревянными к;злами: этак будет, хозяин, верней!
Кровать, таким образом, то есть рама с опорами – восемь
являла частей. Набивку матраса
начинаешь, бывало, с того, что древесный скелет
оплетаешь верёвками или ремнями – наподобие сетки,
так, чтоб каркас – верёвками или ремнями
был бы вдоль и, понятно, поперёк оплетён; к доскам рамы
верёвка или ремень прикрепляется прочной железной
проволокой, то есть: проволоку продеваешь,
пропуская её сквозь – опять же ж железные – кольца,
и притягиваешь к доске. С изголовья кровать
должна, стало, спинку иметь, небольшую, 7-8 пальцев,
на неё, когда спать, опирают подушку; после того,
как верёвками или ремнями перетянул ты
каркас – настилаешь матрас, у бедняков
в дело шло почти что попало: папирусный луб,
солома, болотные травы, разных порослей: Carex hirta,
Саrex caespitosa, Саrеx brizoides – осока росла у заборов
или за нужником. Впрочем, и такая была поговорка:
Мут сакех вэ-гави, приспособь-ка, ж;но, свой мешок та ляхай!
Мастер – мастером назывался, когда он умел
смастерить колыбельку, диван, "походную койку",
"ложе счастья", "царское ложе", "подвесную постель"
(ха, обычный гамак), обеденную софу,
раскладушку на ножках, кровать-"мишпахтит";
(иногородние снимали её до утра),
ну и так далее, азой вайтэр, et cetera...
Что, Мария, пойдёшь за меня? Не какой-то же я халамитник!
Можно б и на покой… – а тружусь вот, над садом вишу,
как тот сторож на вышке или в море на мачте
матрос в своей бочке:
– La tierra!
или телеграфист, на последний взобравшийся столб,
на "когтях"', и успевший к сети подключиться, и хрипло
в свою трубку орущий, что, мол, дело хреново, село
на хер в щепь разнесло непогодье – камнепад, половодье...
Я – телеграфист над круглой этой землёй, головой
за неё отвечаю – перед Высшим на троне Судьёй,
чей посланец я тут и наместник: еврей
 – как в той притче о царской блохе! –
спокон веку, известно, – то вице-, то зам. –, то И.О., то И.Х.
Пост, я знаю, у меня не из лучших, иные успели
ухватить синекуру, лафа ж им, да что говорить,
так было и будет: кто как смертник – склад с динамитом
охраняет, кто – на кухне кемарит сидит
в ароматах капусты кайфуя, гадая кому как потрафить...
Да я ведь
это сразу и понял – попался! ещё в самом начале,
мальчишкой на Банной,
на улице с жёлтой вдоль рыпы травой...
Пять птичек купить я в детстве мечтал, боже мой,
царство целое
за две монеты...
Главное в деле сохранения всякой планеты,
каждой эко-системы
– стаи птиц ли, других каких цац ли –
не вмешиваться...
Полное обновление массы животного вещества в океане
занимает 33 дня; фитомассы, то есть общей плоти растений –
1 день; человек намного стабильней: на суше
суммарный обмен живой плоти занимает у вас 8 лет!
Ну и ветер...
Народы, понятно, мигрируют легче
и быстрее, чем континенты, но при этом порой
происходят необъяснимые вещи, к примеру:
евреи впервые увидели свастику (и от неё
сбежали) ещё в Вавилоне, на ивах. Но толком
обогнуть горизонт не успели, как в стране Ашкеназ
(под землёй, что ль, прополз точно крот, будь он лих)
Нakenkreuz поджидал уже их.
То есть нас.
К слову, сам я убит на простом, на латинском кресте.
Со временем, ясное дело, стал крест мой универсальным
орудием пыток 14, бо – в результате прогнозов погоды,
под влиянием зимних муссонов, сов полярных и снов,
Куросио, Гольфстрима, циклонов, антициклонов,
с каждым запуском гидро- или атомных станций,
в самой тесной связи с атмосферным давлением, с  его изменением – резко меняется,
раздвигается или сдвигается
между штангой Креста и его поперечиной, кстати: формы соотношения
пространства и времени я только так ощущать и могу
в релятивном, нелепом эйнштейновом мире – не менее
от него, чем от Троицы, у меня мутится в мозгу.
Вот мой Крест стал египетским, Т-образным крестом: голова
глухо вжата в ключицы, насестом для птицы; а вот я –
мистер X, из туманной Бургундии: на руках и ногах
сухожилья натянуты так, что не пёрднешь: лопнут;
или греческий крест: я – рэвэх Вселенной, космический плюс,
в каждом доме кладите меня задарма и мне в пуп загоняйте
кол рождественской ёлки! А уж русский, Мария, мой крест!

 

Голова уплощается как у гуся, из неё выпирает
позвоночник между ушами, и обе руки
страстным жестом оратора – к двум горизонтам простёрты;
ноги – к паху подобрана левая, вбок отвисла – другая,
и ещё посредине там что-то, увы, не торча, а свисая,
бросает на землю и на воды, на ясный день
непотребную, как от коня на лугу, предвечернюю тень.
Златом, златом червонным меня золотите и прямо несите
к святу храму, на купол в Кремле, на преславный собор
дружной дюжины агитпропов моих, горлопанов...
– Зэт, а луфтменч!; – попадёт пальцем в небо еврей.
И – х'зол лейбн! – он прав...Cтрастотерпцы мои, христолюбцы,
крестоносцы, ведь жить на земле и всю жизнь волочить
свой крест на себе – это глупости подвиг (тем паче –
крест чужой, как понёс его, помнится, праведный Шимон
Киринеянин, или Спиноза, в душе), этих игр
не понять мне: с чего сия прихоть слывёт у адептов
правоверных за подвиг, как и, впрочем, у диссидентов
(Богемские Братья, A.Сол. & А.Сах., и пр.).
Крест судьбы или веры... Да ведь ежели посох пророка
за собою таскать иль дубину народную, иль вроде Байрона трость,
а хоть и ветерана костыль – это ж можно, ребятушки, съехать с ума.
Вы только представьте:
каждый ходит с крестом со своим на спине, все вокруг задевают,
цепляют за подмышку друг друга, за шею, попробуй в трамвай
пропихнуться с крестом, или с дамой пройтись в лёгком танце l'amour, разве вот хула-хуп, или спьяну
впрыгнуть к верной, простите, супруге в постель, так уже хорошо? –
а наутро отцепиться не можешь: сидишь разбираешь
эту дубль-конструкцию, уныло листая с крестами
Лярусс или Даля по-русски: титло, брусок, крестовина,
поперечина, балка, подножка, стояк... Нет уж, друже, всё это
не по мне! Я – противник крестов. Се – мой Принцип и Credo!
Я; говорю: сустав времени вывихнут: боль
в моём левом плече, и порез, и подобье улыбки –
надпланетный, космический знак: будь же каждый готов
к новой эре – после многих веков очеловечеванья богов –
к новой эпохе вобожествления человека.
Выходите на свет, мрак и глушь покидайте, и вонь
вашей ниши, экологической, между червём и птицей,
все пещеры, прибежища, кровы, Схул и Табун
с черепами, где воздуха вам никогда не хватало
для дыханья и воображения, и задохся ваш мозг, словно крик,–
этот великолепный, но совсем, увы, не надёжный
;рган, под монастырь вас ведущий, в эволюционный тупик.
Станьте как боги – на вашей земле, подарите
травам и древам свой разум, и ещё, может быть,
мёртвым скалам и льдинам, и пусть вместо бедной щепотки
вековечной прикидки, смекалки в облысевшей коробке –
опьянение чудом к вам явится, с ним вы летали
в сновидениях – над дорогами и маяками,
островерхими крышами или стогами, скользя, изгибаясь
в телеграфных провисших в степи проводах, удивляясь, целуясь
с Гретой Гарбо, выигрывая атомную войну,
ну, а если бы хоть одного из вас или одну
занесло ко мне вдруг – я бы вам en passant, между делом
рассказать захотел бы, возможно, о том, что я мог
тут понять насчёт модной проблемы: не утратил ли Бог
интерес и любовь к своей милой вселенной, и кстати –
насчёт мате-
матически выверенного Ньютоном миростроя системы...
Прав был Савл, говоря: Не все мы умрём, но изменимся все мы15.

Если ж по Темброку: социальное поведение
индивидуума – на службе находится у
коллективной стратегии самосохранения
вида... Тьфу!
Вы б, конечно, хотели спросить: когда я читаю –
я читаю в сердцах.
Бактерии, обитающие в прибрежных морях Антарктиды, –
от внешнего мира отделены
льдом толщиною в 420 метров, другие –
в гейзерах выживают, при 98
или 100 даже градусах, точка кипения, или в реакторах
атомных (Господи, пронеси!).
А грибы с их устойчивым канцерогеном?
И как метят бактерии или ставят на атоме знак –
т а к
народ мой помечен судьбою.
Дорогой мой народ – cher ami;.
Пусть не будет ничто для вас чудом: ваш миракулизм
бедуинский, продутый песчаными насквозь ветрами,
черней и опасней чумы – для тех, кто не знает: "Пути
Господни неисследимы". Чудо –
есть обман на земле: Сакья-Муни – шальной этот Дзэн;
Адольф Гитлер; Мун с его суперсвадьбами, на 10 000
персон – маньяков и курв; избранники, дуче, вожди,
предводители масс, всесоюзные старосты, суй им в лапу16, а кроме –
чудотворцы-спасители гибнущих родин (орлеанские девы и др.)
откормленные кони17.
Как мой Арл говаривал:
– Хоч бы день перет смертю, плять, не видеть их в этом аду...
Хоть бы день после смерти он бы там их не встретил в раю...
По Л.Б.: судьба личности или in toto рассмотренной нации –
это стабильность либо, напротив, мутация
индивидуального или коллективного гена
в расширяющихся условиях Вселенной.
В условиях, когда вся теосфера, опасно паря,
натянулась шампунной цветной оболочкой
Его (или в Нём?) пузыря, –
Он, Руах Элоим,
не объемлет уже вездесонным сознаньем своим
разбегающихся владений, летящих как тени,
и – нравится вам или нет –
Он меня поднимает, подвесив на путях биогенных планет,
то одной зверофермы смотрителем, то другой,
так не знать бы мне боли
в моём левом плече, так не знать бы мне доли: зачем
я, еврей из Нацрата, заарканенный в небо когда-то
на бревнине засратой, я – держу пред Всевышним ответ.
О, ознобная, о, озоновая зона риска!
300!   300!  300!
SOS!   SOS!  SOS!
Но один больше всех не даёт покоя вопрос любомудрому мне:
кто Его подучил, чтоб меня Он вознёс вот так – на бревне?
Шёл домой я, Шимон рассказывает, после смерти и воскресения,
по весёлой дороге. Вдруг видит (так и пишет, невежда) знам;ние:
крест – на шляхе, шагает в пыли, шагов на пять меня впереди,
словно в отпуске бравый ефрейтор, Господи, пощади...
И вишу я бессонно теперь, и клюю я без просыпу носом
в летаргии моей или, может, в хирургии под общим наркозом?

Доктор Гельвиг, Юрий вы мой Александрович, что ж так боль горяча,
я – земной ещё чи в синеву, Gott sei dank, уношусь без плеча?..
Отчерпните лазурь, она мозг мне слепит... Ах, смотрите,
фантастический мир тихо блещет, сверкает внизу
и вращается медленно вместе с морями, горами,
лесами, снегами, песками, огнями в грозу!
–Я, Йешу бен Д;вид, мир сей благословляю, но, Боже,
как навис тяжеленный Плутон надо мной, на потылице бедной моей
загноился ожог – это Сириус снял с меня кожу
излучением жёстким как жесть, а по волнам морей
межпланетных – ватаги пиратов, банды звёздных бродяг,
падших ангелов стаи к вам на землю прорваться грозят
в атмосферу и в нежные поросли роз, и к русалкам в пруду...
"Много роз ли цветёт вроде нашей у Бога в саду?"18
По ночам полушарием дна подо мною мерцает
сквозь прозрачную водную плёнку земная кора
всеми красками спектра, фосфорическим блеском горя,
все слои и прослойки её: изумрудный во мгле чернозём;
глубже – гумус голубоватый; под ним – словно пламя
фиолетовой лампы – граниты; жёлтые окна
в преисподней – базальты; а золото в дюнах, в растёкшихся лунах
полуночных пустынь... 19 А потом, словно зайчик в глаза,
на рассвете, в налётах редеющей тьмы – вдруг какая-то блёстка,
проблеск детства ли, счастья, Севан, божья тихая слёзка
или, может, моя, с косяками форелей, слеза?
Горные минералы, медь, серебрящийся уголь
в пластах с их палеонтологией – с деревами
обуглившимися и зверями; нефть, силикаты,
кристаллы, структуры ионов с элементами мира,
проникающими в тела небесных объектов,
Луны или Марса; грунтовые плотные воды,
что стоят и питают мою Волгу и мою Миссисипи,
мой Иордан; оранжевые плацдармы
светящихся атомом станций, огненные пунктиры
и силуэты предметов и плотей; ах, как пылает спектральный
контур Борнео и очертанья Валдайской возвышенности.
Ах, как ядерный лучится состав, молекулярный
абрис малаховской девы – изнутри разлетаются искры
(как при сварке! при автогенной!), собой ослепляя
и заливая отсветом пламенной бледьи
автора этого гимна или псалма:
Слава Вернадскому!
Слава Катуллу!
Слава Светлане!
Аллилуйя!
Слава старому мастеру Иегове – рукам Его и голове!
Но и я себе лыком не шит – обойдите спросите:
вся Эрец Исраэль, Святая Земля помнит двери мои.
На белом камне написано
имя будущее моё – но оно
никомy не известно, кроме Того, Кому будет дано.
Вы, остатки двенадцати иаковлевых колен, повара, парикмахеры,
закройщики, модельеры, мойщики окон и автомобилей,
программисты, дантисты, заместители главного или просто инженер; –
вы, спешащие жить, бодро вскакивая с утра,
оглянитесь на мир – и полюбите природу!
И чудо природы – древо баньян, целый сад!
И – "не пропустите священного дня сирийских евреев";
Воскресать вам лучше всего будет так:
на Пасху, когда солнце # # # # # # #   # # # # #   через # # #
# # # # #   от   # # # # # #   кванта, и люди
начинают   # # # # # # #   # # # # # # # # # #   или   # # # # #,
чтобы пыль, нейтронный состав плюс протоновые   # # # # #,
хлорофилло-# # # # #   и   # # # # # # #   элементом N,
то бишь азотом
# # # # # # # # # #    # # # # #   тахион;;
# # # # # # #   обе руки  # # # # # #,   потом
# # # # # # # # # # # # # # #   вверх 0 .
Вечером, в солнечном ветре, веющем с дальнего солнца,
тварям становится зябко, твари впадают
в метеопатию – нечто подобное смерти
или бессмертию – и тогда не спеша и спокойно
можно, в руки взяв карандаш, у них подсмотреть
все божественнейшие тайны: истинный праздник для натуралиста!
До сих пор, хвала Господу, вы подражали
природе: аэроплан – это птица... Наступил, полагаете, срок –
чтобы вам подражала природа? Ваш телевизор
станет... Кем же он станет, что за жуткая особь и род?








И как назовёте птеропогибель, ракету
с расщепляющейся головкой?
А что будет с животными древних пород?
Им ведь больше не выдержать, вы только вокруг оглянитесь:
воробьи, живущие с вами, коготками – шерсть у собак
научились выщипывать; голуби! – точно как свиньи
по помойкам шныхарят; разумных дельфинов семья
выбрасывается на берег; да и сами вы, дай только повод,
ждёте как бы с катушек слететь и покончить с собою в толпе
и с толпой – вслед за Джонсона страшной общиной
в джунглях Гайяны, этой райской земли у лазурного моря**;,
и т.д., и т.п.
Если те, кто ведут вас, говорят вам:
– Смотрите, Царствие в небе! –
знайте: птицы небесные опередят вас среди облаков.
Если же вам говорят, мол, Царствие в море –
рыбы морские вас обгонят в пути, как мальков.
Что ещё? Да, чуть не забыл: об упомянутой выше
ассимиляции. Для сообщества наций,
как и собственной моей нации,
опасней всего вот какие на свете новации:

1. Ракетизация флоры и фауны.
2. Материализация грёзы и всяческой галлюцинации.
3. Эстетизация смерти.
4. Фенобиномизация антисемитизма, согласно:
Цицерону,
Ф. Ницше,
Эрнесту Ренану,
профессору Райнхард-Питеру Дози 1
альфонсу Daudet
и поэту Ю.К., и ещё не почившему в бозе
идн-фресеру Спасу Воняеву, и т.д., и TV...
5. Обоюдная и всеобщая пеленгация.
6. Трансплантация психики – как пересаживают почку вам или глаз.
7. Инфибуляция; и всяческая идеологизация
зачатия, magna pars: в странах СЭВ22, но также ЕЭС.
60 000 в год – умерших от "мирных" ожогов, а сколько
утонувших, задохшихся спьяну, у- и вы- павших из окна,
с буровой, может, вышки или просто на ровном месте,
благословенна память о них, зихрон;м леврах;.


ACHTUNG! ACHTUNG!
ОПАСНОСТЬ, ГРОЗЯЩАЯ ПЕШЕХОДУ
В АВТОМОБИЛИЗОВАННОЙ СТОЛИЦЕ,
РАВНА ТАКОВОЙ
ДЛЯ ПЛОВЦА, РЕШИВШЕГО ПОРЕЗВИТЬСЯ
В ЗОНЕ ОБИТАНИЯ СТАИ АКУЛ –
ЧЁРНОЙ КОЛЮЧЕЙ ИЛИ ГОЛУБОЙ





На какую им вечную жизнь уповать,
им, несчастным, погибшим в беде, –
о счастливцах уж не говоря, павших в битвах во славу Отечества
или мирно почивших с блаженной улыбкою на биде?
О букеты, о роза планеты на крышках гробов!
Молитесь, коленопреклонно молитесь – по вертикали
восходит молитва, горизонтально –
простирается к ближнему и к медлящим девам любовь.
А порою мне снится:
мой крест, дельтаплан мой отгнил на спине у меня,
и в небесном моём беспробудном наркозе –
я лечу, своё тело как ворон креня или белая-белая Ноева голубица,
две крылатых руки разбросав для объятья – и в звёздной пыли,
потопившей пространство, шныряю: куда б нам прибиться? –
хоть полоску б земли для Земли...






























1. INRI (лат.) – Распространённая аббревиатура надписи, упоминаемой, в частности, у Луки (23:38): "И была над Ним надпись, написанная словами греческими, римскими и еврейскими: "Сей есть Царь Иудейский".
2. "Может оказаться не тем первичным..." – что нередко случалось в древних литературах, но вот, скажем, редкий случай полной аутентичности: коптское "Евангелие от Фомы": "Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома".
3. "Erst macht man Abstraktionen von den sinnlichen Dingen, und dann will man sie sinnlich erkennen, die Zeit sehn und den Raum riechen...".
Friedrich Engels, "Dialektik".
4. Руах Элоим – Дух Божий; числовое значение (гиматрия) этого понятия – 300; еврейское же имя Иисуса Христа – Йешу – составляет число 310, а буквенное написание его может быть понято как аббревиатура слов: "йимах шмо везихро" – "да сотрутся имя его и память о нём".
5. Тоффлер, Элвин – американский футуролог, полагающий, что "после сельскохозяйственной (10 000 лет) и индустриальной (3 000 лет) эпох человечество ожидает третья технологическая волна, фактически – новая цивилизация". Раввин Давид Розен много позже напишет об этом бывшем профсоюзном активисте: "Тоффлер и другие (…) рассматривают быстрый рост числа сект, равно как развитие наркокультуры и других подобных явлений в современном обществе, не только как форму протеста, но и как отражение поисков смысла и идентичности посреди пустоты…". Не сын ли этот Розен старика Мозеса Розена, моего большого друга и главного раввина Румынии, благодушно, помню, улыбнувшегося мне в ответ на одно моё признание матримониального свойства – "Аз мэн хот ништ кейн мейдлех, – сказал он, –  танцт мэн мит шиксэс…". Внеконтекстный перевод этой пословицы: "Когда нет девушек – танцуют с нееврейками"!
6. Начальные слова (в православных изданиях 1-го) псалма Давида, которые Иисус выкрикнул перед смертью: "Или, Или! лама савахвани?" – " Боже, Боже мой, вонми Ми, вскую оставил Мя еси?". Иисус произнёс этот стих на сиро-арамейском, в святом же оригинале фраза звучит несколько иначе: "Эли, Эли, л;ма азавт;ни?"
7. "На штуковину эту декартову...". В понятии природы дважды впоследствии захоронённый мыслитель оставил только определения, относящиеся к математике: величину, фигуру и движение, – создав, таким образом, систему координат, назвать каковую "штуковиной", по меньшей мере в положении INRI, неосмотрительно.
8. "Ось времени"– понятие, введённое Карлом Ясперсом и подразумевающее прокладку этакой общечеловеческой "коммуникативной связи" между странами и веками. С копиями черновиков К.Я. к теме "Achsenzeit" мне довелось познакомиться летом 1980-го в Лейпцигском "Auerbachs Keller ", знаменитом пивном погребке, где некогда Фауст, наподобие Гёте предаваясь за наполненной кружкой ;;;;; ;;;;;;; (gnoti seauton);, хулиганил потом на пару с Мефисто.
9. В древнем происхождении 70 народностей, населяющих Бирму, и сложившейся там цивилизации сомневаться не приходится: заметим лишь, что над этой именно страной причудливого буддизма и тропических муссонов (годовые осадки: от 500 мм. в год на равнине до 3500 мм. в горах) INRI постепенно теряет сознание и начинает бредить, о чем свидетельствует плохо артикулированная орфоэпия пассажа, в котором, однако, вполне распознаваемы такие слова и имена как "зон;" ("проститутка" – иврит), "Марио Ланца" (певец, исполнитель упомянутой там же неаполитанской песенки "О, Мари"), "царица", и даже – Ри", одно из популярнейших имён в еврейской  демонологии (Берири – Рири – Ри).
10. «Les sobriquets que leur donnait le peuple, et qui sentent la caricature», пишет Эрнест Ренан, – "Прозвища, которые им дал народ и которые явно карикатурны". "Некоторых фарисеев народ прозвал ‘шикми’, ‘крепкоплечими" – вторит ему протоирей Александр Мень и совсем уж неудачно огласовывает и переводит на русский – ‘хицай’, ‘не-разбей-лба’ – прозвище "кизай".
Фарисеев, конечно, и еврейские мудрецы в своих оценках не миловали, но говорить о "народе", якобы присвоившем им эти прозвища, просто нелепо, такая "обобщительность" может быть объяснена либо идеологическим engagement’ом пишущего, либо – поверхностным проникновением в предмет. В апокрифической "Барайте" – галахическом положении, не включённом в Мишну – приводится список всех семи прозвищ фарисеев, а пояснения к ним – who is who – даются в Гемаре, и именно там говориться, к примеру, что прозвище "кизай" (что-то вроде "кровопускатель") прокомментировано аммораем рабби Нахманом бар Ицхаком, жившем в годы 80-356, то есть в пору, когда фарисеев уже и след простыл. То есть именно что не "народ", а высоколобый "толковник" оставил нам характеристику означенного – типуса: "Этот пускает (себе) кровь подле стен, он закрывает глаза, чтобы не смотреть на женщин, и, как следствие, ударяется головой об стену, и выступает кровь" О другом типе фарисеев – "медукиа" – говорит рав Шила из Нехардеи, что тот "всегда согбен, словно пест, которым в ступке толкут". Содержится ли в этой характеристике некий эвфемизм? – не думаю. Стойкий еврейский пест пошибче призрака коммунизма преследовал Розанова многие годы, в его раздумьях о судьбах русского народа. Называл он сей предмет "уд", страдальчески, но и смешно апеллируя, очевидно, к Матфею: "растерзаша уды его".
11. Формула ламаистов; перифраз её ("Ой, Маня..."') в пояснениях не нуждается.
12. "Говорящий на незнакомом... – любовь свою первую бросил". Вся фраза – дикое смешение из переиначенных слов Павла (I Коринф.,14:2) и Иоанна (Откр., :4).
13. В рукописи фрагмент, приводимый ниже, следует непосредственно за описанием изготовления кроватей; переводчик позволил себе, в интересах всей композиции, немного "разгрузить" основной текст, вынеся данное описание в "Ключ". Вот оно:
"Дверь – это проём, в который домовладелец
может не только войти, но и выбежать, бегством спасаясь
при необходимости, может друга или врага
впустить либо выставить, либо с утра запереться
и никого не видать, либо жену запереть.
Двери делались: деревянные, также встречалась
дверь из камня, и очень уж редко – железная дверь;
дверь бывала: двустворчатая; цельная; лист фанеры,
приставляемый к входу, – у нас такой примитив
назывался "дверь вдовушки": ни навесок,
ни крючков, ни задвижек она не имела; дверь с порогом;
дверь с лавкой, на которой, бывало, рассевшись
– во сельпо! – шумно щёлкали женщины в руку фисташки,
зубоскалючи до ночи. Дверь обычно имела
два шипа – шип сверху и снизу, их разом вставляли
в пазы, то есть вставить-то дело пустяк, заменить-ка попробуй
такую модель, когда время придёт заменять!
Гвоздь в двери – был не просто гвоздём. Гвоздь был – символ.
"Дверной гвоздь невозможно вытянуть из двери,
не поранив самой древесины" – мудрец назидает;.
Гвоздь, пред тем как забить его в дверь, громко благословляли –
как благословляют военный поход или как освящают знамя.
Но больше, чем гвоздь или знамя я нудистские пляжи люблю!"
14. Упоминаемые разновидности крестов имеют также названия: мученический крест (латинский); крест Антония (египетский); андреевский крест (бургундский), и т.д. В христианстве известны 18 форм креста, одна из которых стала эмблемой Международного  Красного Креста, пытающегося, впрочем, от мучений и смерти спасать и язычников. При том что лимонно-горчащая магендовидоидальность обобщённого brand’а напрашивается, казалось бы, сама собой:

 
© LB.
15. "Не все мы умрём..." Интересно, что в различных переводах Нового Завета мы встречаем разное толкование этой фразы, к примеру, у Лютера: "Wir werden nicht alle entschlafen" – ("Не все мы уснём"), а во французском – "Serons pas tous morts" («Не все мертвы будем»). В этом, я полагаю, этимологически выразилось представление каждого народа о смерти как о только земном или же окончательном космогоническом конце человека.
16. "Суй им в лапу" – в тексте непечатный латинский матюг, который переводчик, впрочем, попытался воспроизвести не только фонетически приближённо, но и придав ему видимость осмысленной фразы:"сунуть в лапу" – выражение всем понятное в "высших" коррумпированных сферах, окружающих личность, подобную перечисленным в тексте.
17. "Откормленные кони" – "Это откормленные кони: каждый из них ржёт на жену другого". У многих авторов, только более, может быть, отдалённо, звучит или подразумевается этот стих Иеремии (5:8), к примеру, у Льва Толстого в "Анне Карениной", где Вронский – не случайно же, конечно, – так ярко запоминается нам в сцене скачек.
18. Вот полный текст этой песенки, непонятно зачем вставленной – наподобие балаганной репризы – в столь серьёзное и отличающееся единством стиля сочинение:
Много роз ли цветёт вроде нашей у Бога в саду?
Ты – моя нежная, ты – распускаешь, алея,
пышный бутон и красуешься вся на виду
эйнсофа, тхома;, любовь моя, Cinnamomea.
Праздник души, день рожденья её, торжество
слёз лепестковых, повисших над бездною, вея
благоуханием рая, дыханьем его –
ты, несказанная, ты, моя Cinnamomea.
Sinamomea, сон или яркая быль?
Господи, благодарю Тебя: в грёзах лелея
план Мироздания – впялить в чертёж не забыл
сочный цветок, и цветок этот – Cinnamomea!
Не говорите о жизни, о смерти со мной!
Я – ваш иаванский*; не знаю, забыл по-еврейски.
Песнь распускает свою – лепестки над землёй –
алая синь, симфонически, синамомейски...
19. Удалось расшифровать следующий повреждённый фрагмент:
   a. Живое вещество, рассеянное в мириадах особей, – тайна радостей и страданий.
   b. Биогенное вещество, создаваемое и перерабатываемое жизнью: уголь, битум, известняки, нефть, – источники высоких энергий и тайна ересей.
   c. Косное вещество: твёрдое, жидкое, газообразное, –  тайна горных пейзажей, пустынь  и морей, облаков.
   d. Биокосное вещество – тайна почвы и вод, и кораллов, и горной коры – тайны жизни.
   e. Вещество, находящееся в радиоактивном распаде, – тайна смерти.
   f. Рассеянные атомы, создающиеся из всякого рода земного вещества под влиянием космических излучений, – тайна воскресения.
   g Вещество космического происхождения – тайна зачатия.
20. "...# # # # # # # # # # #  вверх". Латинский манускрипт повреждён. Некоторые текстологи, к которым я обращался, полагают, что, исходя из содержания данной строфы, она с самого начала не могла быть прочтённой. Бионики, напротив, считают, что тут был выписан настоящий "рецепт" воскресения, который, возможно, позже намеренно был кем-то испорчен – каким-нибудь благочестивым католиком или цензором. Микулинский поп убеждён, что тут вмешалась сама рука Господа.
21. Дози, Рейнхарт Питер Анне (1820-1883) – голландский историк. О нем упоминает в одном из писем к Карлу Марксу дядя его Лион Филипс: "Этот крупнейший ориенталист доказывает, это его открытие, что наши предки Авраам, Исаак и Иаков никогда не существовали; израильтяне были идолопоклонниками и таскали всюду с собой камень в ковчеге", (Залтбоммель, 12 июня 1864). На что сорокашестилетний, духовно зрелый Маркс ответил ему с мудрой усмешкой: "С тех пор, как Дарвин доказал, что все мы происходим от обезьяны, вряд ли ещё какой-либо удар может поколебать нашу гордость предками"(Лондон, 5 июня 1864).
22. Институция эта могла быть упомянута автором вплоть до 90-х гг. нынешнего двадцатого столетия, да и то лишь во времени прошедшем, что в какой-то мере помогает нам определить "ближний край" временных параметров и пространственно-социального охвата, горизонтов данного сочинения.



















ПРИЛОЖЕНИЯ




















ДОПОЛНЕНИЯ
К КНИГЕ "CALYSEGIA SEPIUM"
ВЕCЕННЕЕ VULGO
(опыт автоматического письма.Выдержки)
Витийствовать "по поводу",
сказавшись простачком, –
оно что к речке по воду
спускаться с черпаком.
Но я-то не запасливый
насчёт, мол, вечных строк –
пойдёт ли впрок, напрасно ли –
скорей воды глоток!
Пустой и гулкой полночью
в двух метрах от беды
ты – дальней скорой помощью,
а стих – глоток воды..
                * * *
Когда, бывает, от бедлама
всем грузом жизни устаю
и как считалочку – Свет-ла-ана –
вдруг имя лёгкое спою,
и сразу воздух, невесом,
качнёт пространства, голубея,
и горний мир, над колыбелью
кренясь, мне скатит детский сон, –
там солнца лик во всю улыбку
сияет и являет мне
в траве ползущую улитку
и рыбку юркую на дне,
и сонмы ангелов в тумане
над синью речек и полей
поют Hoyshayne – гимн Светлане,
вселенской радости моей.
* * *
0, свет очей моих – очей, давно обвыкнувших во мраке,
и вдруг на блеск в пятьсот свечей мигающие у собаки.
О, чёрный зной моих ночей – удушливых, как в бензобаке –
в бутоне грёз, в качливом маке рой мотыльков, поклёв грачей.
Не бог сподобил вновь прозреть.
Ты краем платья полоснула,
мне вскрыв, как опухоль, глазa –
и снова мрак...На чт; смотреть?
И в чёрном блеске смеха, гула
стою, и чувствую: слеза.
* * *
А в апреле так ночи пугливы.
Зыбко пламя небесных свечей.
Если б вместе осилить могли мы
эту оторопь светлых ночей.
Я таких ещё вёсен не видел.
Божьим страхом пространства полны.
И в тревоге мой ангел-хранитель
машет крыльями вокруг Луны.
Зябко в мире. Восход, золотея,
приближается ходом ладьи.
Я люблю тебя. Я холодею.
Посмотри на меня, погляди.
Разойдёмся вовек не расставшись.
Это, скорбно уставившись вниз,
наши ангелы, нас не дождавшись,
в беззаветном объятье слились.
                * * *
Не бойся, что всё это снится – ты яви и счастья не трусь,
я сам за тебя объясниться со мною, с любимым, берусь.
"Любимый, мой вздох голубиный, мой солнечный с неба обвал,
когда это было, любимый, чтоб ты меня поцеловал?
Любимый, не помню, не знаю ни рук твоих долгих, ни плеч,
любовь – паутина лесная, обвейся же мной, не перечь
любви в полусне под рябиной багряной, под цвирк воробья…"
Любимый... любимый... любимый... Вот речи, достойны тебя.
              * * *
В ангельских сферах над светлой Москвой
заняты всё немирскими делами.
Ты на земле мне объятья раскрой,
на растворённом, как складень, диване.
Ноги и руки свои вознеси,
переходящие в полудвиженье.
Может, бессмертия хочешь? Проси.
Я гарантирую в рай вознесенье.
Доступ имею и связи в верхах.
Я им, лазурным, играл на гармошке.
Дыры протопали на облаках.
Твист и "Марусечку". Кланялись в ножки.
Ты попляши у меня, попляши.
Ты покажи нам, на что ты способна.
Тело – в обмен на спасенье души.
Вероотступно. Девоподобно.
Я никому на земле не скажу.
Утром сама не заметишь пропажу.
Что до бессмертия – я попрошу.
Я это как-нибудь после улажу.

* * *
Как свежи лагуны и рощи! Ты окна в пространства открой.
Далась тебе Трубная площадь с двухкомнатной конурой!
Возьми меня за руку крепче – над Чистым пройдёмся прудом,
над Мгой и Кавказом, над Керчью и островом Пасхи пройдём.
Вдыхая бетель или руту, всю землю держа на виду,
по солнцу, по чудо-маршруту все страны с тобой обойду.
И где-то под высями Рима на старый взберясь колизей,
помашем легко и незримо окошкам далёких друзей.
* * *
Боже мой, помоги этой женщине лечь,
как Тебе сотворить её было угодно –
с отведённой рукой, с головой ниже плеч,
чтобы видеть меня было ей неудобно.
Только помнить и чувствовать, что не одна
в этот миг, в этом мире, на этом ночлеге,
а глаза приоткрывши, увидеть: Луна!
или: ветви! – и снова зажмуриться в неге.
О себе не молю. Это слишком сполна.
Это надо такое миров размещенье,
чтобы в дальних морях не плеснула волна,
чтобы воздух не тёк, застеклив освещенье...
Мне любви не дождаться на тверди земной.
Да и стыдно, в мои-то... Нет – мне Ты не нужен.
Помоги этой женщине быть не одной.
Обмани её мною. Я буду послушен.
Буду нем. Да исполнится воля Твоя,
обратившего взор, ниспославшего милость
той, которую сам осудил, сотворя:
чтоб жила, но вовек не с любимым ложилась.
                * * *
Ты помнишь далёкие горы и райской земли лоскуток,
где фауны больше, чем флоры – по десять жуков на листок.
По семьдесят пчёл на тычинку. И гномов, стреляющих влёт
стрекоз. И большую личинку, сосущую хвою, как мёд.
Ты помнишь, как весело было упрятаться в прель и цветы?
И как ты меня полюбила, и как не заметила ты…
А после: зарницы и полночь, и душный, всё в ощупь, чердак,
а утром – лагуна... Не помнишь? Да что ты! Да как это так?

       * * *
Мальчик спит. Ему не спится.
Сон от сна его бежит.
Золотоволосой львицей
кто-то рядышком лежит.
Мальчик спит, свернувшись в теле
непомерном, сна длинней...
Львица смотрит: на постели
женский торс теперь на ней...
Утром солнечным проснутся.
Не признав себя самих,
разойдутся, разбредутся...
Окликать не станем их.
* * *
По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах,
во всякий шалаш забегали, когда мы там были в бегах.
Искали солому ли, сено. А золота мы не нашли –
да что нам до этого тлена тяжёлой сибирской мошны?
Сменяли на знойную ночку хламьё златоносных корзин –
и на омулёвую бочку, и на студен;й баргузин.
И знаешь, Светлана, едва ли пора нам ходить в соболях –
там жарко уснуть в Забайкалье, где золото роют в горах...
           * * *
Глушь саранчовая, пустошь клопиная,
неистребимая тмутаракань...
Тихо уснувшая нежно любимая
в эту сквозную московскую рань.
В эру космическую, но юрскую
– судя по Сретенке в окнах, Кремлю –
я тебя, доледниковую русскую,
первый из прямоходящих люблю.
Нет ещё слов и такого понятия,
чтоб добытийную грусть передать.
Только в забвении сна и объятия
можно прижаться и зарыдать –
глухо, как преображенские пьяницы
и диплодоки или киты...
Что-то в тебе прозревает и пялится,
мыслью – но дикой – глаза налиты.
* * *
И вновь зазвенело, запело, и полночи купол опал.
Как солнечно. Как надоело. О господи, как я устал!
Вульгарно, торги как на бирже, как сочинских пляжей кусок –
ночное сиянье и вирши, и блещущих куп шепоток.
Бездумно, небрежно, беспечно прошла, полыхнула в глазах.
Сияй. Но не столько. Не вечно. Дай мозгу остынуть впотьмах.
Сокройся... Как тихо и странно. Вернёшься – мы снова начнём,
Светлана, сквозящая рана сиянья на крупе ночном.
          * * *
Поделом же тебе, песнопевец,
миражей погорелец , грезёр,
сновидений знаток и умелец, –
поделом тебе этот позор.
Оживив, точно куклу Мосторга,
красоты неподвижной оскал,
перед ней замирал от восторга,
чудо мира глазами ласкал.
Приноравливал к её платью
время года, судьбу и пейзаж,
и уже заготовил к объятью
чуть не свадебный экипаж.
Откупилась безрадостной ночью
от вселенского праздника жить,
и за Трубной в слободку сорочью
вновь забилась – красой дорожить.
Уходил ты, в себе неуклюжась.
И покуда спускался во двор –
встречный лыцарь к прынцесе... И ужас
обуял тебя. Страх и позор.
В небе звёзды остановились –
и смело тебя, как помелом...
Поделом же, безумный сновидец!
Поделом тебе! Поделом!
* * *
Сон спасительный, может и вещий. Вот призн;юсь – и кем прослыву?
Признаюсь: поругание женщин. Сон, несбыточный наяву.
Сон приходит как месть и как милость. Не забыть мне картину одну:
ты такою и так мне приснилась, что свою искупила вину.
С финикийским Ваалом из бреда. На коленках, на склоне горы
(ах, забавные доводы Фрейда – я предведал их с детской поры)
ты причмокивала губами. И голубки, и ярочки с гор
удивлённо, большими глазами поглядев, отводили свой взор.
Чем, не знаю, в Москве занималась плоть, двойница твоя в этот час –
там, на склоне навек ты осталась под презрительным скопищем глаз.
Я – покинул ту гнусную сцену. Электричка. И вроде не сплю.
И тебя – покарав за  измену – после сна как посмертно люблю.
                * * *
Помаленьку, понемногу,
день за днём и год за годом,
ты уходишь, слава богу,
грёзами, недугом, потом, –
всем, что мучит, как отрава,
дух и тело воспаленьем,
испареньями и – слава
богу – тихим исцеленьем.
Ты уйдёшь – угаснет ярость,
словно зной в глазах на жатве.
И всего тебя осталось
на слезу, быть может, на две...
* * *
Ты знала б, чего это стоит – сидеть, хохоча, визави,
покуда занудливо ноет душа о какой-то любви.
Взмолиться б. Упасть на колени. Уткнуться с ушами в подол.
В каком-то орать исступленье, забыв, кто ты есть...
                А потом
подняться с достоинством лживым. И как бы на несколько дней
исчезнуть. Сказаться счастливым. И с жизнью покончить своей.
                Москва, апрель-май 1979






















КОММЕНТАРИИ
К "ПОЭМЕ СТРАНСТВИЙ
К СБОРКЕ " 23 ПРИЛЮДИИ И ФУГИ Л. БЕТХОВЕНА У МОРЯ"
К ПОЭМЕ "РЕНДСБУРГСКАЯ МИКВА"
К СБОРКЕ "RF & FST"






















К ПОЭМЕ "СЕФЕР INRI"

БЛЮДО ЕВРЕЙСКОЙ КУХНИ

“Какой же русский не любит вкусной еды”, видимо, этим жизнеутверждающим тезисом руководствуется современная кулинария и, потому, балует располневшего обывателя замор–скими блюдами. Вот вам суши в английском пабе, вот пекинская утка с итальянскими спагетти. “Чего еще желаете?”. И обыватель желает, лениво перелистывая распухшее меню.
Но это о пище тленной. А что у нас с нетленным кушаньем, душевным. Обратимся к литературному прилавку. О, тут все в полном порядке: легкие российские гамбургеры Донцовой, арген-тинские бутерброды, американская фантастическая солянка и, конечно же, хрустящие фисташки боевиков – под пиво.
И все-таки с каждым днем становится все труднее и труднее угодить избалованному читателю. Ему хочется что-нибудь этакое тепленькое, свеженькое, прямо с плитки в рот и чтоб жевать поменьше, не напрягая мускулы рта в перерывах между сериалами. А может не такой он и избалованный? Может, просто одуревший от всепоглощающей волны разыгравшейся псевдокультуры? Но кого волнует состояние ума и сердца (доба-вим – и желудка) современного человека. Для поваров нынешней литературной кухни человек превратился в существо неодушев-ленное и вопрос теперь звучит так: что? – клиент, т.е. средство. А уж для чего, это выбирайте сами: обогащения, социального рабства, промывки мозгов или религиозного околпачивания.
Вот и создатель данной поэмы, интеллектуальный плот-ник-конструктор пошел путем новаторства. В самом деле: поли-тиков ругать неактуально, чернушка приелась, похабщины – через край. “А религия!” – поднимает вверх палец автор. “Вот нива невозделанная. Тут-то мы еще не копались грязными паль-цами. Нет, конечно, в недавнем прошлом было и глумление и издевательство, но одно дело директива сверху, а другое – личный свободный выбор. Да и подзабыли как-то те веселые времена. Так напомним! Приготовим свеженький салат, попер-чим, посолим и сделаем моду на новые блюда. Пусть кушают пережеванную пошлость, разбавленную желчью гебраизмов и приправленную соусом иностранных слов и названий. Блеснем эрудицией смешанной с ненормативной лексикой, начитан-ностью подавим гоев. Да и начало новому течению положено. Товарищ Дэ Aн Браун уже положил свой краеугольный камень – новоиспеченный quest в огород церковников. Продолжим и мы дело вольных каменщиков. Тем более, он делал бизнес, мы делаем по велению души. О, Шекина, странствующая in statu viae, встань над Сибирью!”
Продираясь сквозь поэму, этакие дебри ****ословия (не пугайтесь, слово это церковно-славянское), понимаешь, что жизнь в сущности своей не изменилась. Свет и тьма, Бог и дьявол продолжают борьбу в сердце человеческом, и не стихает звук брани ни на мгновение. Была Голгофа. Были и есть мы. И каждый из нас связан с этой горой евангельской. И еще приходят на ум строчки молодого поэта Андрея Нитченко, напечатанные в синем журнале “День и Ночь”:
“И я предавал, и я смеялся. Тебя по ланитам бил!
Но всё, что однажды происходило –
не кончится никогда.
И нет непричастных – любой остался,
чем от начала был.
И вечно копьё прободает рёбра,
и вечно течет вода.
И вечно Пилат умывает руки и спрашивает у нас:
“Кого отпущу вам?” И глотки
не отвечают врозь…”
Жизнь течет песком между пальцев и в этом течении кто-то продолжает смешивать уксус с желчью и плести терновый венец. Кому-то не дает покоя тень Лобного места. И, значит, Благая Весть костью в горле встала у динозавра “мира сего” на боку которого написано “Вавилон”. Все предельно ясно. Волхвы принесли дары, иудеи принесли крест, а что принесем мы?

                Священник Виктор ТЕПЛИЦКИЙ, г. Красноярск
 







Об INRI

Не знаю, зачем я вызвался писать об этом тексте. Возможно, сработало имя города, в котором Лев Беринский доводил INRI до ума, вглядываясь в бескрайние холмы Галилеи. Древний сказочный Акко. Ровесник Иерусалима. Оплот крестоносцев. Город, которым в разные времена управляли персы, евреи, греки, римляне, турки, британцы. Город, который не смог взять Наполеон в 1793 году. Город пророка Бахауллы.
Вчитываясь неспешно в мудреные строки этого чудесно найденного “навесного моста”, я казалось, также неспешно про-гуливался по узким улочкам старого Акко, обходил необъятный рынок, заглядывал в подземный туннель тамплиеров, изучал мечеть Аль-Джазара. Хотя, понятное дело, география в книге совсем не та.
Главный герой (он же – главный герой всей человечьей культуры. По крайней мере последние тысяча девятьсот лет) находится там, где ему и следует находиться. Куда его пред-усмотрительно пришпилили современники. Да и мы, я думаю, в стороне не скучаем. Известное дело – Христа распинают каждое мгновение заново, со всеми подробностями: с несением креста, вбиванием гвоздей, дележом одежды и пр. Как в реальном мире, так и в метафизическом. Ни одно событие до конца не проходит, повторяясь бессчетное число раз на разных “планах”, “этажах” мироздания. Посему мучения Христа вечны.
И Христос новоявленного писания, еще не воскресший, пойманный неизвестным автором в кульминационный момент своей земной жизни, кажется, отказывается воскресать. Около двух тысяч лет он болтается “в обнимку со вселенной”. А наш убогий шарик крутится бестолково у самого христова распятия. За это время Иисус подучил анатомию (боль-то не утихала): “и растянуто так сухожилие, что головка кости и лопатка больше не конгруэнтны”. Освоился с земными достопримечатель-ностями: в тексте упоминаются Ниагара, Варна, Перу, Ливия, Пиза и пр. Да и со сводками ООН знаком – газеты читает (на кресте)? Иль в гвозде – спутниковая антенна?
“Люди, что вы себе мыслите, люди? Вам еще до полетов и войн?” – Христос иногда взывает. Но это уже не властительный крик человека-Бога: “Горе вам, книжники и фарисеи, лице-меры!..” (Еванг. от Матфея). Это скорее усталый голос изму-ченной птицы, взыскующей не любви уже, но только внимания. И не находящей его. Отсюда и робость его – Распятого. Отсюда – всплывающие картинки из прошлого, сохраняющие сознание в равновесии: воспоминания о плотницком деле. Или: “пять пти-чек я в детстве мечтал купить”. Отсюда – наукообразные и исто-риические отступления: о восемнадцати формах креста, начи-ная с египетского. Или нерасшифрованная инструкция по вос-кресению. И цитаты. Им несть числа.
Но важной (и самой нежнейшей) пружиною этой немыслимой книги явилась, как можно было догадаться, – Она. Мария. Светлана. В Магдале. А в будущем – в Каушанах (Молдова). Он ждет ее. Он хочет ее. И уже на кресте, над землею заранее он с ней уговаривается. (Думаю, с Христом Казандзакиса ему было б о чем словцо перемолвить).
Но придет ли она? Ведь в отличие от популярных ныне трактовок, ему единственному при земной жизни “она не давала”. А ежели все-таки явится, как он просит: блондинкой, “чтоб слюной истекли” – на что они будут жить в нищей бывшей советской республике? Она, как и в прошлых жизнях – на панель, в Турцию. Он – в Россию на стройки. И вряд ли поможет выученный им за время “висения” тибетский…
Это – еще один распятый нами Христос. Компания Христу Ренана, Ницше, Гибсона, Казандзакиса. Он похож на упомя-нутый мною вначале город. Он многолик, непредсказуем, нераскрываем. И, мне кажется, он больше не любит нас.
И еще: я бы поостерегся объявлять книгу INRI тем самым “недостающим звеном” между Тора Шеевик и Брит Ахадаша. Вероятность этого достаточно велика, тем не менее в книге наличествуют явные несостыковки – несоответствия с текстами вышеназванных священных писаний. К чему далеко ходить? – в книге INRI Иисус предстает уже распятым, хотя по логике этого быть не должно. Ведь в Евангелиях его распинают ближе к финалу.
Думаю, разумнее было б предположить, что с INRI (тем более найденной в наше время, да еще в Смоленской области) начинается третий и последний завет Господа с человечеством. Цадикам и раввинам, ламам и бодхисатвам, муллам и суфиям, пасторам и кюре, дьяконам и архиереям, якутским шаманам и гаитянским вуду, кандидатам наук и просто людям с высшим образованием, словом всем тем, кто, несомненно, более компе-тентен, чем я, предлагаю решительно обсудить эту версию, а выводы предоставить суду общественности.

P.S. Я забыл сообщить, что в Акко я никогда не был. И совершенно не к месту мне в голову пришла израильская пого-ворка: “В Акко не ездят со своей рыбой”. К чему бы это?

Антон НЕЧАЕВ, г. Красноярск






































ПРИМЕЧАНИЯ
к стр. ???:. сапог художник Сергей Тюнин

шмуцтитул Шарж ???

Шмуцтитул На путях вавилонских фото Ильи Кейтельгиссера
Фотография Светланы на нескольких страницах – Ильи Кейтельгиссера

Корабль из Французской Академии, рулевое колесо.














ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ "ПОЭЗИЯ". Пропилеи
ТОМ ПЕРВЫЙ
СТИХИ И ПОЭМЕТТЫ, НАПИСАННЫЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ
"Белые долины..." – Стр. 12
КНИГА "RUMBA FIESTA"
Сборка "На голубой овце"
ТЕЛЕЖКА, МАЛЬЧИК И ЗВЕЗДА -14
"Никто мне не сказал..." -14
ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ РЕКУ БЫК, 1947 -12
"Самокат на Гуцулёвке..."-15
"Верхом на голубой овце..." -17
"Я не едывал банана..."-18
"О, жители Табакареи..." -19
"Я понял, как легко ранимы..." -20
"Давай с тобою, старый друг, встретимся..." -21
"Мадам, а пили пиво ли..."- 21
"Тимошкин дрался лучше всех..." -22
Сборка "И голос был..."
"Всё было так, как век..."-24
"А камню-то всё равно..." -24
"Ах, вусмерть пьян..." 25
"С утра, дрожа, грузовики..." -25
БУЮКАНЫ -26
"Цыган плясал на берегу Днестра..." -26
"Была моя мама вишенка..." -27
"По осеннему сонному полю..." -27
"0,Земля, безысходная сила моя..."  -28
"Мой дом – он там, где припаду..."-29
"Как моя мама стирает бельё...
"Стога, стога, золотые бока..." -30
ФОАЕ ВЕРДЕ – 31
НОЧЬ, НАКАНУНЕ- 33
"Да разве понимали вы, что..."-35
"Ночью у бензоколонки..."
ПОЭМА ОТСУТСТВИЙ
КНИГА "ДАНЬ ДНЮ"
"Осенним утром глубоки просторы..." 41
Сборка "Сны минувшего лета"
"Трамваи взмывали над бездной..." -42
В МАЛИННИКАХ -42
"Погляди-ка, правда, хорошо и дико?"
ЛЯЛИНА АНГИНА:
"Золотая сказка снится..." -42
"Грудастые автомобили..."- 43
"Если только ты да я..." -43
ПЯТИГОРСК -43
"Этот вечер, других не хуже..." - 44
"Из трёх облаков – виселица..."-44
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ПОДЦИКЛА "ПОСЛЕ БАЛА"
"Нас осталось на пиршестве двое..." -45
"Мы потерялись в этом лабиринте..."- 46
"Ах, не притворствуй, не притворствуй..." -46
"И как же это всё нелепо, милая..." -47
Сборка "МЫ ПОДОЖДЁМ"
"Январь свирепствовал как оспа..." -48
ГУЛЛИВЕР -48 
ВАЛЬС С Л;ХЕСИС. 1940 - 49
ПОГАНЬ -49
"Куда? Куда? Цобэ! Цобэ!.." -50
К ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ - 50
"Вдруг оказалось – думать не о чем..."-51
ANAPESON -51
"Подземелье. Сон. Коридоры..." - 52
"Поснимали памятники..." -52
"Это было на улице..." - 53
Сборка "ПРИОБЩЕНИЕ"
ПЛАЧ ПЛАЧЕЙ - 54
СОЛИСТ - 54
"Я плачу. Отцы мои, матери, братья..."- 56
"Я вас не выбирал, пустыни пирамиды..." - 56
"Терновый куст со мною говорит..." - 57
МУРОМ - 58

Сборка "В СЕБЕ СКОЛЬЗЯ
"Стюардесса Майя Ефратова..." -59
"Ко мне приходит злая женщина..." – 59
" Пришла и говорит: Судьба..." – 60
ЧУВСТВО СТАРТА -62
"Кому молишься, гимнастка..." - 61
Голубая планета любви..." - 61
"Он погибнет где-то под Церерой..." -  63
ХРИСТОС – 63
"Камни тоже летают..."
"Редеют толпы современников..." – 62
СЧИТАЛОЧКА -65
"Чёрный апрель..." – 65
Сборка "ДОНТОП"
ПРОМЕНАЖ  -67
ЗОЛОТАРЁВКА - 68
"Скамьи. Ночь – как в руку курят..."- 69
"Смотри, как бьют на склоне дня..." - 70
"Я с ума сойду наверно..." - 70
БЛУДНОЙ АНТИК - 71
"Если б я жил у моря..." – 73
"Високосный т.е. судьбоносный..." – 73
АНАПА - 74
"Садись в экспресс или кибитку..." - - 74
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ГЕННАДИЮ ГРИЦАЮ:
VIUELA - 75
"Капля. Капля. Три. Четыре..." - 76
КОСОХЛЁСТ - 77
САРАБАНДА - 77
СМЕРТЬ ПОЭТА 78
ИЮНЬ – 80
"По моей душе зелёной дрофы..." 80
"У меня на дне желаний..."- 80
"Эта ночь и это небо..." - 81
"Перестань казаться чудом..." - 81
"Как на двух полюсах..." -82
"Ах, этот снегопад..." - 82
GREETING CARD - 83
POSTQUAM - 84
Сборка "СТАРЫЕ ПЕСНИ"
НЕО-ГОТИКА -85
"Ночью женщина молча стоит у окна..." - 85
"Все, кто ждал этой ночи, не спите..." - 86
"Кого вы стор;жите ночью на земле..." - 87

Сборка КАРБОНИЗАЦИЯ БИОГЕНЕЗА
"В камне, в металле, в мышце..." -88
"Ты знаешь, это непростительно..."89
"Я боюсь тебя, пустота..." - 89
"Я радуга, я радуга, я радуга..." -90
"В три часа ночи..." – 90
КТО ОН? - 91
"Надежда, какое из лиц..."- 91
НА ПЕРЕКАТАХ - 92
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ВАСИЛЮ СТУСУ:
"Шахтёры, шпаклёвщики, кладовщики..." - 93
"Под Марьинкой в снегах..." - 93
УРЖУМЩИНА - 94
"Ночное озеро. Над ним судьба..." -94
"Дождь падает серый, старый..." - 95
"В ПУТИ  - 95
"Гении – кочующие Гималаи..." - 96
ГОРЕЧАВАЯ СТЕПЬ - 97
АТОНАЛЬНЫЕ НАБРОСКИ:
"Кто там мчится в зоне риска..." - 98
"А вдруг тебя бы не было, Саския..." - 98
"На МАЗе он – мазист?.."- 99
"Брючки с курткой под паром..." - 99
"Троллейбусы рогаты. Рогатое тролле..." 100
"Скорей прощайтесь. Город в снежных искрах... - 100
СТИХИ О СВЯТОЙ МАРИИ:
CARTOLINA - 102
"Сколько весит брюхатая дива АН-10..."- 103
"О полое двуполое полоумное..."-103
"Святая Мария, я живой ещё..." -  103
"Гнилой, с Аппалачей, туманище крапал..." - 104
"Опавшим поводя плечом на трассе... - 104
"Когда закрыты аэродромы..." - 105
"Девочка, вечен густооранжевый сон..." – 106
"Нина Цыбульник и Вера Гудым..." - 107
КНИГА "МЕЖ ЦВЕТОВ НА ЗЕМЛЕ"
Сборка "ИЛЛЮЗИОН, ГДЕ TV И ОЗОН"
"Из-под опек в небесные пути..." - 109
ВОЗНЕСЁННЫЕ - 109
ВЕСНОЙ - 110
ВИВАРИЙ - 111
"Женщина танцует в полом пламени..." - 111
"Мама, что ты там смеёшься?.." -112
ЭЛИНИЙ - 112
НА КРАЮ - 113
"КОЛ НИДРЕ-66":
"Я в мире. Я к тебе иду..." - 114
"Вертится ржавое судьбы колесо..." - 114
"Десять фонтанов из тела..."- 115
"Жёлтая, шестиконечная..." - 115
"Глаза жирафы цирковой..."- 116
"Минуя все радары..." – 116
Сборка "НА СХЕМЕ СИРЕНИ”
"Есть уловки для выклика снов..." -117
"Где нам было тогда примоститься..."117
"Когда я проснулся, жужжали..." - 117
"Как белый остров среди бела дня..."- 118
НОЧЬ С УМИРАЮЩЕЙ ЧАЙКОЙ - 118
"Когда гудящий самолётик..."- 119
"Я умру в ожидании чуда..." - 119
"Этот увядший букет воробьёв..." - 120
Сборка "МЕЖ ЦВЕТОВ НА ЗЕМЛЕ
НИВА - 121
"Меж цветов на земле"- 121
ЛАНДШАФТ:
"Возле тебя я стану суеверным... – 122"
"Всё отдала – себя и самый воздух..." ¬ 122
"Обильный снег – куда ни шло..." ¬ 123
"Как много тебя когда ты со мной..." – 123
"Тридцать рулонов розовой туалетной бумаги..." – 124
ОХОТА НА БИЛЬЯРДЕ - 124
"Сижу на чемоданах..." – 125
"Сердце моё холодно..."– 125
ПЕСЕНКА-78 - 126
Сборка "СИДЯЩИЕ"
СИДЯЩИЙ НА ВЕТВЯХ – 127
СИДЯЩИЙ НА КОЛУ– 127
СИДЯЩИЙ НА ОБОЧИНЕ – 128
СИДЯЩАЯ НА ПРОВОДАХ– 128
СИДЯЩИЙ В КРЕСЛЕ – 129
ОЛ;М –Hа-ГОЙ;М – 130
КНИГА "ЦАРЁК ДОЖДЕЙ


Сборка "“ТЕНЯМИ ТЕЛ…"
"Два глаза светлых и огромных..." - 132
"Выглядывающий из кустов..." – 132
"Гермафродит, ребёнок милый..." - 132
"В осеннем лесу я слонялся..." - 133
"Ложь отняла любовь мою..." -133
"Шорох крыльев. Чучело стрижа..." - 133
ЧЕРТОВКА:
"Бутон раскрытой розы..." - 134
"Три морщинки – вы нахмурены?.." – 134
"Я распознал ваш тайный сговор..." - 134
Красногубая раковина – 135
КОМАРОВО:
"Во что играем мы играем..." ¬ 136
"Море – моющее средство..."¬ 136
"Мимо чаек, стынущих сонливо..."¬ 136
"Взморье. Поморники серые бродят..."¬ 13
"Финское взморье. Фланируют важно..."– 137
"Для смертного дня про запас берегу..." -137

"Я мир перенесу..."- 138
"Стоит прозрачный мир – аквариум..." - 139
КНИГА "ЛАПУТ; MOSCOVIA"
Сборка "ПЕЙЗАЖ В ТУМАНЕ КОЧЕВОМ”
"Авангардист Наполеона..." - 141
"Люблю, люблю Москву..." - 141
"Есть у вас лечение от снов?.."- 141
НА ВОЛХОНКЕ -142
НА ВОРОБЬЁВЫХ - 142
"Красное сияние. Красная заря..." - 142
"На закате, в красной комнате..." -143 
"Девушки переговариваются ..." - 143
"На краю двенадцатого этажа..." -  144
"Наконец улеглось за горой..." - 144
НА БАЛКОНЕ - 144
"Ранний вечер. Тихий благовест..." - 145
МАМОНТОВКА  - 145
"Москва в дождях. Поотсырели..." - 145
Заносы снега..." – 146
" Закрой глаза и стань под снегом..." - 146
"Москва играет снегом..." - 147
Сборка "ТЕИЛИМ"
"Полночный час. Блестят поля..." - 148
"Не ходить – а всплывать как дитя..." - 148
"Ностальгический сон Птолемея..." –149
"В саду Гефсиманском, где розы..." -149
"Вспомнишь жизнь – разгуляются нервы…" -150
"Десять лет как бога нет..." -150
"Дитя, и скульптор, и факир..." -150
"Душа моя – ровесница растений…" -151
"Женщина похожая на зебру..." -152
"Каждый день я вижу один и тот же сон..." -152
"Как бешеный пёс, как бешеный пёс..." -153
КАДИШ -153
"Как просто люди умирают..." -154
"Куда деваюсь я во сне? Во мне..." -155
БЕССРОЧНИК - 155
КРИПТА - 156
"Я видел из окна: молитва..." -156
"Я думал, там рассвет..." -156
"Верую, Господи, верую..." - 157
"Снов ненавидя своенравность..." -158
"Как я могу прощать природе..."-158
"Не входите ко мне, я одет..." -158
"Рысью, рысью, лысый череп..." -159
"Вот и приходит время расплаты..." -159
IGITUR... - 159
"Нет, этот мир уже не мой..." 160
КНИГА "ОН ОКЛИКНУЛ МЕНЯ"
Сборка "ЛЁГКИЕ ОБЛАКА"
"Страна моя, пригрезилась ты, что ли?.." -162
МАЙ -162
NOX -162
"Я закрою глаза: лёгкий контур..." - 163
"Стоны, смех и оплеухи..." -163
"Он окликнул меня… И Земля мне сказала..."-163
"Золотой силуэт. И бездонная тень..." -164
ГИПНОТАРИЙ ВЕСНЫ:
"Пока я спал с тобой, планеты..." - 164
"Ты позвала – я объявился..."- 164
 "Ещё и солнце не уплыло..." -165
"Оставь, забудь свои привычки..." - 165
"Давай прогуливать друг друга..."- 165
ЛУННЫЙ ЛАНДШАФТ ИЛИ ЭСТРЕМАДУРА - 165
 ШУРКЕ КРИШТУЛУ В ГОД 1949 - 167
Сборка “ГЕОПОЛИТИКА”
"Подальше от этого дня..." - 169
"Ничего на Земле не подправить..." -169
МЕГАЛОПОЛИС -170
ЭЛЕКТРИЧКА, 2-го июля - 170
ПОРОК - 171
СЕ – ЧЕЛОВЕК? - 172
Сборка “Экологемы”
"В голограмме светил и сметья..." - 173
"Интересуюсь, как устроен мир..." – 173
"Один, в пустыне психозоя..." - 173
"По склонам вытекший вулкан..."  - 174
"В который раз, вдохнув – и в гости..." - 174
"Забудь, в тени забвенья сохрани..." - 174
VISUS - 175
"Свет распространяется со скоростью жизни..."- 175
КНИГА "В НАЧАЛЕ БЪ"
"ВСХРАПНУЛИ КОНИ С ПРИСВИСТОМ..." -177
Сборка "ПО ТРАКТАМ, ПО ЛЕСАМ..."
"Ты прав, неправ ли, – ты не просто..." - 178
"Грузовики подрагивают, охлаждаясь..."- 178
ПЕСНЬ БЕРЁЗЫ - 179
"Гроза ушла на запад..." - 179
"Сто обид. Оставь им счёт...." - 180
"Я лесоруб. Коряв и груб..."- 180
Топографы рубят деревья - 181
Ты говоришь: "Чудесный вечер" -181.
"Наплюйте, журавли, на Южные Кресты..." - 182
Маринка, это осень...." - 182
Сборка "КАРДЫМОВСКИЙ ОКОЁМЕЦ"
"Я играю в то, что было..." -184
ЗА ВЕНИКАМИ - 184
"Вызывают на сердечность..." – 185
"Не мани меня, сорока..." – 185
"Пощади мою печаль..." - 186
"Подняв по-стариковски плечики..."- 186
"Речка Каспля – капля сказки..." - 187
ЧЕЛНОВАЯ - 187
"Завидую лесу и полю..." - 188
"Весна начинается с неба..."- 188
"Весна работает по ночам…" - 189
Сборка"ВЪ НАЧАЛЕ БЪ"
"Стоит в стволах берёзок тьма..." - 190
ВЕДЬМА, ДОЧЬ ВЕДЬМЫ -190
"На грядках, где лук и морковь..." – 191
ПОЛЯНА - 191
"Что за ропот в шуме листьев..." - 192
"Уточка тяжёлая, а с ней ещё ути..." - 192
"Что за дрянь огородное пугало..." - 193
"Я вскакиваю в четверть четвёртого..."  - 194
"По вечерам я выхожу подумать о себе..." 194
ВЪ НАЧАЛЕ БЪ - 195
Сборка "В БЕГАХ. РЕМИНИСЦЕНЦИИ"
"Ерусалим, Ерусалим..." -196
"А ты, почтенный Капернаум..." - 196
"Ночь. Сумрак. Долгие зарницы..." - 197
"Пред блеском ликов мозаичных..." - 197
"Моё имя написано звёздами..." -198
"Благодарю тебя, отец..." -198
"Мои сокровища на небе..." – 198
ВЕРБНИЦА  - 199
КАК ХОДИЛА МАТЬ - 200
POEMETTI
ВОПЛОЩЁННЫЕ -205
ПОСЛАНЕЦ - 207
ПЕСНЯ ДИВ -209
ПОД МУЗЫКУ - 215
ВО ЛУЗЯХ - 218
РЕЧЕВИК - 221
ПРЕОБРАЖЕНИЕ – 223
ЗОЛОТОЙ ВСАДНИК - 226
СМЕРТУШКА И СМЕРДЬ - 230
SONETARIUM
КНИГА "СМЕРТЬ ВЕТРЯНОЙ МЕЛЬНИЦЫ"
I –  В СТРАНЕ ПЕЩЕР
Сборка "БАШНИ ВЕКА" - 236
Сборка "ГРЕЗЁР  ПАНУРГ"- 242
Сборка"НА КРОМКЕ МИРА" - 252
Сборка "КРАСНЫЕ КОШКИ" - 259
Сборка "СМЕРТЬ ВЕТРЯНОЙ МЕЛЬНИЦЫ" - 266
II – ВСЕЛЕНСКИЙ ШИЗ
Сборка "СОГЛАСЬЕ МИРА" - 281
Сборка "БЕГУЩИЙ НА ЛОВЦА" - 287
Сборка "509-ПРОГРАММА" - 293

III – ВЕНКИ СОНЕТОВ:
ТЮЛЬПАН БАГРЯНЫЙ - 298
БОЛЬШОЙ СОЛНЕЧНЫЙ АПОКАЛИПСИС - 307
Iv – ДЕТСТВО * ДЕВСТВО * ДЕЙСТВО ГОЭЛЯ НАШЕГО - 316
v – ГАЛИЛ -333
ПРИМЕЧАНИЯ К КНИГЕ "СОНЕТАРИЙ" – 337


КНИГА "КОНТУРЫ"
Остафьево:
"Смолкли плач и ветер Болдина..." - 339
" Александр, выйди в сад..." -339
"Не зови, не искушай, оставь его..." - 340
ДУЭЛЬ -341
Н.А.НЕКРАСОВ - 341
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ - 341
БОРИС ПАСТЕРНАК - 342
ABENDGESELLSCHAFT - 343
АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ:
"Река, и поле за рекою..." – 344
"Не торопитесь, время терпит..." - 344
НАЗЫМ ХИКМЕТ - 345
МАРТИРОС  САРЬЯН - 345
ПАВЕЛ КОГАН  - 346
ЭДУАРДАС МЕЖЕЛАЙТИС - 346
АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ - 346
КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ - 347
АДАМ ШОГЕНЦУКОВ - 347
ДМИТРИЙ НАДЕЖДИН - 347
ЕЛЕНА ЮДКОВСКАЯ - 348
ВАЛЕНТИН ХОВЕНКО - 348
АЛЕКСЕЙ ПАРЩИКОВ - 349
САРА КИРШ - 349
ИОАН АЛЕКСАНДРУ -349
BRANIBOR - 350
ГРИГОРЕ ХАДЖИУ – 351
ДИРИЖЁР - 353
КНИГА "SANCTA TERRA СТАРПЕРА"
Сборка "ГОРЛИЦА В ДЕБРЯХ..."
"Вместо утренней прогулки..." - 357
"Я не боюсь ни смерти, ни чертей..." - 357
КОСТЕРОК - 357
COMPUTANTIS - 358
"Не быка за рога – а улитку за рожки..."- 358
"От лядвеи до ляжки..."
ВДНХ - 359
"Поэт? Твоё повествованье..." - 359
"Мой друг, я был бессмертен..." - 360
"Вот мы и дож;ли..." - 360
"Вот и д;жили мы, докатились..." - 360
"Когда охватывает музыкой..." -360
"Ни брата, ни отца умершим я не видел..." - 361
Сборка "ПАД ГИТАРКУ"
ГУЛЬБА МАЙСКАЯ - 362
РУССКАЯ МАФИЯ - 364
РУССКИЕ ****И - 365
НАГАРИЯ. ВИДЕНИЕ - 365
AUSMA;-VERWIRRUNG - 366
УДОД - 366
PRAECEDENS - 367
ОЛЬГЕ СВИДЕРСКОЙ В ГОД 1961:
"Я позабыл, где ты живёшь..." - 368
"Смерть передаваема. Заразна..." - 368
СЕРЕНАДА КИПШАКА - 369
ПОД ГИТАРКУ – 369
"Магнитные поля..." - 370
"Я с планеты, стоявшей на трёх черепахах..." - 370
В ТОМ ОВАЛЬНОМ СТАРОМ ТРЮМО - 371
Сборка "МИМОЛЁТНОСТИ"
"Куда ты, жизнь моя, идёшь?.." - 372
"Это история про старого человека..." - 372
"Лучшего тела нигде мне уж не раздобыть..." - 372
"Мальчик одинокий..." - 373
DIGRESSIO AETERNA - 373
"Душу иссушишь и сердце изверишь..." -373
"Как вспомню о матери – плачу..." - 374
"Душа моя плачет и плачу я с ней..." - 374
ТИЮЛЬ ЛЭ ХМОСТЬ - 375
"Я помню сад – чеснок на грядках..." - 375
ATLANTIS - 375
ГОДЫ МОИ... - 376
ПОЛИХРОМИЯ - 376
"Горлица в дебрях лимонного дерева..." - 376
"Я старею вместе с домом..." - 377
"Последняя мысль – это чувство прощания..." -377
"Даждь дождь днесь..." -377
"Ни одна надежда не сбылась..." -377
"Не додумывай страшные мысли..."  - 378
ПЕСЕНКА ПРО АККО - 378
SCHILLER-;RA - 378
ЭКИВОК - 379
"Я – чей потомок? Мертвецов..." - 379
"Воздушный земный шар..." - 379
"Сопровождаемые грозами..." - 380
ОСВОЕНИЕ РУССКОГО - 380
"Окрестности гор – оркестр и хор..." - 380
"Чем тише музыка, тем меньше..." - 381
ZUM KOTZEN - 381
ГДЕ БЫЛ ТЫ? – 381
Сборка "КРУШНОГОРЬЕ"
ЭПИСТОЛА -382
ПЕСЕНКА-2009 - 383
ДЕСЯТЬ СТРОК О ЖИЗНИ И НЕЖИТИ - 383
СТИКС ПЕРЕПОЛНЕННЫЙ - 383
"Гористый лес перед глазами..." 384
В ОКОНЦЕ  - 384
TESTAMENTUM IMPROBUM - 385
Сборка "С ЛИХВОЙ"
"Лучше ль стишок, хуже ль стишок..." -386
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ АЛ. ГЕЛЬМАНУ:
"Всё вокруг моложе меня..." - 386
"За что бы ни взялся – всё спорится..." - 387
ВИДЕНИЕ - 387
ВЕНГЕРСКИЙ ТАНЕЦ № 5 - 388
"Последний раз меня побрив..." - 389
МЕМУАРНОЕ - 389
"Зимний сад с неопавшими яблоками..." - 389
ОПЛЯ! - 390
С ЛИХВОЙ - 390
VOGELZUCHT -390
"Куда девались три кита..." - 391
"Только не привязывайте Бога..." - 392
СИНКОПА  - 392
"Пространство, взбулькнувшее музыкой..."- 392
Сборка "ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ ЖИЗНИ"
ДЕЛИР - 393
В НАЧАЛЕ - 394
ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ РАФ - 394
ЖЕСТОКИЙ РОМАНС - 395
"Чт; б вовремя присесть бы на дорожку..." -  395
"Не знаю, что там впереди..." - 395
МАРИЯ - 396
"Не угадать, какая музыка..." - 396
ШОПЕН, ФА-МАЖОР, ОПУС 15, №1 - 396
ОПОССУМ СЛУШАЕТ ЛЕНИНИАДУ - 393
ПЕРЕЛЁТ СУВОРОВА ЧЕРЕЗ АЛЬПЫ - 397
"С бессонья, как с поздней попойки..." - 398
"Я жил бег;м и лётом, не оглядываясь..." - 398
AD MUNDUM FUTURUM -  399
КАТРИН - 399
Сборка "ТРАКТАТЫ"
GEOGRAPHICAL TREATISE - 400
МИНИ-ТРАКТАТ О ЧАШЕ - 400
ТРАКТАТ ИСТОРИКО-СЕКСОЛОГИЧЕСКИЙ - 401
НАПОЛНЕНИЕ Ds2;  МУЗЫКАЛЬНОЙ ФАКТУРОЙ - 402
ГОРЫ ДЕРЬМА, ГОВОРЯЩИЕ "БАЙ!" и "O’КЕЙ – 403
В ЭТОЙ СТРАНЕ  - 404
ГВОЗДИ И КЛЕЩИ В ГРЯЗНОМ БЕЛЬЕ - 405
ТРАКТАТ О ПИЩЕВОМ ДИСБАЛАНСЕ В ПРИРОДЕ - 406
"…IN AETERNUM EXILIUM" - 408
НЭШИКАТ МАВЭТ - 409
Сборка "Из ненаписанных поэм. Прологи"
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ"RUMBA FIESTA" - 410
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ЖАННА Д'АРК" - 412
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ГЕНУЭЗЕЦ":
ПЕРЕД ГРАНИЦЕЙ - 413
CAPRICCIO - 413
"Я дьявол. Я гулял вчера..." - 414
ПРОЛОГ К КНИГЕ "КОНТУРЫ"
GRUPPENPORTRAIT:
"Ох и лют он, как бестия лют он..." - 416
"Спресованья гранитного праха..." - 417
"Убили Мирбаха. Эсер его убил..." - 417
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ДВАДЦАТИЛЕТИЕ" - 418
КНИГА"МАВРОГЕНИЙ ПУШ. СОБАКИ НА УЛИЦАХ ТЕЛЬ-АВИВА":
"Г-же Ольге Мойтлис..." - 422
"Тхиес – амейсим, тхиат-hаметим..." - 423
ВСЕОБЩЕЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ. 424
ХАГ САМЕАХ - 425
ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ КОБЕЛЯКИ... - 426
IN AETERNUM - 427
ЖУТКАЯ СЦЕНА У TEL-AVIV MUSEUM OF ART -  427
"Между тем уплывает душа..." - 428
НАХАЛЮГА - 428
ЗА ДЕЛЬФИНАРИУМОМ - 429
"Море собак. Глоткоголовая стая..." - 430
Мифология секса – кентавр..." - 431
К ВОПРОСУ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ - 432
ВЭЭТ КОЛЬ-НАФТАЛИ ВЭЭТ ЭРЭЦ-ЭФРАИМ - 433
ПО СТАРИНКЕ - 434
НОЧЬ. СОКРАЩЕНИЯ ЖЕЛУДОЧКОВ СЕРДЦА - 435
ВОСПОМИНАНИЯ О СВЕТЛАНЕ 436
СВОРА, СЛУШАЮЩАЯ НА КИКАР ХИЛ  ПОЛОНЕЗ - 437
"Победоносная русская армия..." -439
"Роза метампсихоза..." - 440
"Пустыня остыла..." - 440
"Влетаем в летальный..." - 442
ПОСЛЕСЛОВИЕ – 439
ПРИЛОЖЕНИЯ
ДОПОЛНЕНИЯ
к Книге "ДАНЬ ДНЮ"
"Нежно так шелестят тополя..." - 444
"Ночь пришла, а за нею ты..." - 444
"Небо в тучах и кажется грязным..." - 444
"Кровью раззакатилось небо..." - 445
"Я приду с пучком сирени..." - 445
"В пику вам зарифмую собаку с кошкой..." -445
"Чёрный фон вечернего неба..." - 445
"Был человек. Масса мяса..." - 446
ТРЯСКА К ЛЯЛЬКЕ - 446
К Сборке "НЕЗАБЫВКИ И ОБРЫВКИ"
Это летом грето - 447
"Мне не припомнить день её рожденья..." -447
ЗЛАТОУСТ, 1944-й - 448
ЖЕВЬЕН - 448
"Там облака, и смерть под Машуком..." - 448
К Сборке "VESCENDI CAUSA"
ДЕВУШКА В РЕЗИНОВОЙ ШАПОЧКЕ - 449
"Дождливый сумрак вдруг расколот..."- 449
НОЧНАЯ СМЕНА - 449
"ЦВЕТУЩИЙ МАЙ" - 450
В ОДНОМ СТРОЮ - 451
МАСТЕРСКАЯ - 451
"Земля моя, ты щедро создала меня..." - 453
"Мне проверенных умников жалко..." – 453

ЛИВЕНЬ – 453
В МУЗЕЕ РЕЛИГИИ - 454
к Книге "ЛАПУТ; MOSCOVIA"
Сборка "ЗЕЛЁНАЯ ЗОНА"
"Полна пересверка и звона..." - 456
"День начинается с утра..." - 456
"В зелёный лес влетит с разбега..." - 457
"Нежный мир творений и растений…" - 458
"Как распускается цветок?.." - 459
"Отгремели грозы мая…" - 459
"Трудящиеся поля и птичьего двора..." - 460
"Горит Луна над темным лесом..." - 461
"Красный дым. Цветы запоздалые..." - 461
"Дальний круглый окоём..."  - 461
"Аэродром среди лесов..."- 462
"Сентябрьский закат приходит издалёка..." - 462
Сборка "ОТ ШИШКИ КОМ"
"Если фасом сделать бок..." – 463
"Один уговорит..."
ДВЕ ПАРОДИИ
"Много в роду моём было дядей..."
"Сейчас я напишу стихотворенье...
К КНИГЕ "В НАЧАЛЕ БЪ"
НА ТРАССЕ
"От Смоленска до Кардымова..."
"То ль город, то ль село..."
"От деревни до деревни..."
"А он! – как он работает..."
"А уже после "отбоя"..."
"Тёмной ночи раскрытая пасть..."
СНЕЖНЫЙ ГОРОДОК
КОММЕНТАРИИ
К тексту "ДИРИЖЁР "
К упоминаем частностям автобиографияеского характера.
Отзывы литераторов о творчестве Л.Б.
ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ "ПОЭЗИЯ". Пропилеи
ТОМ ПЕРВЫЙ
СТИХИ И ПОЭМЕТТЫ, НАПИСАННЫЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ
"Белые долины..." – Стр. 12
КНИГА "RUMBA FIESTA"
Сборка "На голубой овце"
ТЕЛЕЖКА, МАЛЬЧИК И ЗВЕЗДА -14
"Никто мне не сказал..." -14
ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ РЕКУ БЫК, 1947 -12
"Самокат на Гуцулёвке..."-15
"Верхом на голубой овце..." -17
"Я не едывал банана..."-18
"О, жители Табакареи..." -19
"Я понял, как легко ранимы..." -20
"Давай с тобою, старый друг, встретимся..." -21
"Мадам, а пили пиво ли..."- 21
"Тимошкин дрался лучше всех..." -22
Сборка "И голос был..."
"Всё было так, как век..."-24
"А камню-то всё равно..." -24
"Ах, вусмерть пьян..." 25
"С утра, дрожа, грузовики..." -25
БУЮКАНЫ -26
"Цыган плясал на берегу Днестра..." -26
"Была моя мама вишенка..." -27
"По осеннему сонному полю..." -27
"0,Земля, безысходная сила моя..."  -28
"Мой дом – он там, где припаду..."-29
"Как моя мама стирает бельё...
"Стога, стога, золотые бока..." -30
ФОАЕ ВЕРДЕ – 31
НОЧЬ, НАКАНУНЕ- 33
"Да разве понимали вы, что..."-35
"Ночью у бензоколонки..."
ПОЭМА ОТСУТСТВИЙ
КНИГА "ДАНЬ ДНЮ"
"Осенним утром глубоки просторы..." 40
Сборка "Сны минувшего лета"
"Трамваи взмывали над бездной..." -41
В МАЛИННИКАХ -41
"Погляди-ка, правда, хорошо и дико?"– 41
ЛЯЛИНА АНГИНА:
"Золотая сказка снится..." -42
"Грудастые автомобили..."- 43
"Если только ты да я..." -43
ПЯТИГОРСК -43
"Этот вечер, других не хуже..." - 44
"Из трёх облаков – виселица..."-44
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ПОДЦИКЛА "ПОСЛЕ БАЛА"
"Нас осталось на пиршестве двое..." -45
"Мы потерялись в этом лабиринте..."- 46
"Ах, не притворствуй, не притворствуй..." -46
"И как же это всё нелепо, милая..." -47
Сборка "МЫ ПОДОЖДЁМ"
"Январь свирепствовал как оспа..." -48
ГУЛЛИВЕР -48 
ВАЛЬС С Л;ХЕСИС. 1940 - 49
ПОГАНЬ -49
"Куда? Куда? Цобэ! Цобэ!.." -50
К ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ - 50
"Вдруг оказалось – думать не о чем..."-51
ANAPESON -51
"Подземелье. Сон. Коридоры..." - 52
"Поснимали памятники..." -52
"Это было на улице..." - 53
Сборка "ПРИОБЩЕНИЕ"
ПЛАЧ ПЛАЧЕЙ - 54
СОЛИСТ - 54
"Я плачу. Отцы мои, матери, братья..."- 56
"Я вас не выбирал, пустыни пирамиды..." - 56
"Терновый куст со мною говорит..." - 57
МУРОМ - 58

Сборка "В СЕБЕ СКОЛЬЗЯ
"Стюардесса Майя Ефратова..." -59
"Ко мне приходит злая женщина..." – 59
" Пришла и говорит: Судьба..." – 60
ЧУВСТВО СТАРТА -62
"Кому молишься, гимнастка..." - 61
Голубая планета любви..." - 61
"Он погибнет где-то под Церерой..." -  63
ХРИСТОС – 63
"Камни тоже летают..."
"Редеют толпы современников..." – 62
СЧИТАЛОЧКА -65
"Чёрный апрель..." – 65
Сборка "ДОНТОП"
ПРОМЕНАЖ  -67
ЗОЛОТАРЁВКА - 68
"Скамьи. Ночь – как в руку курят..."- 69
"Смотри, как бьют на склоне дня..." - 70
"Я с ума сойду наверно..." - 70
БЛУДНОЙ АНТИК - 71
"Если б я жил у моря..." – 73
"Високосный т.е. судьбоносный..." – 73
АНАПА - 74
"Садись в экспресс или кибитку..." - - 74
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ГЕННАДИЮ ГРИЦАЮ:
VIUELA - 75
"Капля. Капля. Три. Четыре..." - 76
КОСОХЛЁСТ - 77
САРАБАНДА - 77
СМЕРТЬ ПОЭТА 78
ИЮНЬ – 80
"По моей душе зелёной дрофы..." 80
"У меня на дне желаний..."- 80
"Эта ночь и это небо..." - 81
"Перестань казаться чудом..." - 81
"Как на двух полюсах..." -82
"Ах, этот снегопад..." - 82
GREETING CARD - 83
POSTQUAM - 84
Сборка "СТАРЫЕ ПЕСНИ"
НЕО-ГОТИКА -85
"Ночью женщина молча стоит у окна..." - 85
"Все, кто ждал этой ночи, не спите..." - 86
"Кого вы стор;жите ночью на земле..." - 87
Сборка КАРБОНИЗАЦИЯ БИОГЕНЕЗА
"В камне, в металле, в мышце..." -88
"Ты знаешь, это непростительно..."89
"Я боюсь тебя, пустота..." - 89
"Я радуга, я радуга, я радуга..." -90
"В три часа ночи..." – 90
КТО ОН? - 91
"Надежда, какое из лиц..."- 91
НА ПЕРЕКАТАХ - 92
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ВАСИЛЮ СТУСУ:
"Шахтёры, шпаклёвщики, кладовщики..." - 93
"Под Марьинкой в снегах..." - 93
УРЖУМЩИНА - 94
"Ночное озеро. Над ним судьба..." -94
"Дождь падает серый, старый..." - 95
"В ПУТИ  - 95
"Гении – кочующие Гималаи..." - 96
ГОРЕЧАВАЯ СТЕПЬ - 97
АТОНАЛЬНЫЕ НАБРОСКИ:
"Кто там мчится в зоне риска..." - 98
"А вдруг тебя бы не было, Саския..." - 98
"На МАЗе он – мазист?.."- 99
"Брючки с курткой под паром..." - 99
"Троллейбусы рогаты. Рогатое тролле..." 100
"Скорей прощайтесь. Город в снежных искрах... - 100
СТИХИ О СВЯТОЙ МАРИИ:
CARTOLINA - 102
"Сколько весит брюхатая дива АН-10..."- 103
"О полое двуполое полоумное..."-103
"Святая Мария, я живой ещё..." -  103
"Гнилой, с Аппалачей, туманище крапал..." - 104
"Опавшим поводя плечом на трассе... - 104
"Когда закрыты аэродромы..." - 105
"Девочка, вечен густооранжевый сон..." – 106
"Нина Цыбульник и Вера Гудым..." - 107
КНИГА "МЕЖ ЦВЕТОВ НА ЗЕМЛЕ"
Сборка "ИЛЛЮЗИОН, ГДЕ TV И ОЗОН"
"Из-под опек в небесные пути..." - 109
ВОЗНЕСЁННЫЕ - 109
ВЕСНОЙ - 110
ВИВАРИЙ - 111
"Женщина танцует в полом пламени..." - 111
"Мама, что ты там смеёшься?.." -112
ЭЛИНИЙ - 112
НА КРАЮ - 113
"КОЛ НИДРЕ-66":
"Я в мире. Я к тебе иду..." - 114
"Вертится ржавое судьбы колесо..." - 114
"Десять фонтанов из тела..."- 115
"Жёлтая, шестиконечная..." - 115
"Глаза жирафы цирковой..."- 116
"Минуя все радары..." – 116
Сборка "НА СХЕМЕ СИРЕНИ”
"Есть уловки для выклика снов..." -117
"Где нам было тогда примоститься..."117
"Когда я проснулся, жужжали..." - 117
"Как белый остров среди бела дня..."- 118
НОЧЬ С УМИРАЮЩЕЙ ЧАЙКОЙ - 118
"Когда гудящий самолётик..."- 119
"Я умру в ожидании чуда..." - 119
"Этот увядший букет воробьёв..." - 120
Сборка "МЕЖ ЦВЕТОВ НА ЗЕМЛЕ
НИВА - 121
"Меж цветов на земле"- 121
ЛАНДШАФТ:
"Возле тебя я стану суеверным... – 122"
"Всё отдала – себя и самый воздух..." ¬ 122
"Обильный снег – куда ни шло..." ¬ 123
"Как много тебя когда ты со мной..." – 123
"Тридцать рулонов розовой туалетной бумаги..." – 124
ОХОТА НА БИЛЬЯРДЕ - 124
"Сижу на чемоданах..." – 125
"Сердце моё холодно..."– 125
ПЕСЕНКА-78 - 126
Сборка "СИДЯЩИЕ"
СИДЯЩИЙ НА ВЕТВЯХ – 127
СИДЯЩИЙ НА КОЛУ– 127
СИДЯЩИЙ НА ОБОЧИНЕ – 128
СИДЯЩАЯ НА ПРОВОДАХ– 128
СИДЯЩИЙ В КРЕСЛЕ – 129
ОЛ;М –Hа-ГОЙ;М – 130
КНИГА "ЦАРЁК ДОЖДЕЙ


Сборка "“ТЕНЯМИ ТЕЛ…"
"Два глаза светлых и огромных..." - 132
"Выглядывающий из кустов..." – 132
"Гермафродит, ребёнок милый..." - 132
"В осеннем лесу я слонялся..." - 133
"Ложь отняла любовь мою..." -133
"Шорох крыльев. Чучело стрижа..." - 133
ЧЕРТОВКА:
"Бутон раскрытой розы..." - 134
"Три морщинки – вы нахмурены?.." – 134
"Я распознал ваш тайный сговор..." - 134
Красногубая раковина – 135
КОМАРОВО:
"Во что играем мы играем..." ¬ 136
"Море – моющее средство..."¬ 136
"Мимо чаек, стынущих сонливо..."¬ 136
"Взморье. Поморники серые бродят..."¬ 13
"Финское взморье. Фланируют важно..."– 137
"Для смертного дня про запас берегу..." -137

"Я мир перенесу..."- 138
"Стоит прозрачный мир – аквариум..." - 139
КНИГА "ЛАПУТ; MOSCOVIA"
Сборка "ПЕЙЗАЖ В ТУМАНЕ КОЧЕВОМ”
"Авангардист Наполеона..." - 141
"Люблю, люблю Москву..." - 141
"Есть у вас лечение от снов?.."- 141
НА ВОЛХОНКЕ -142
НА ВОРОБЬЁВЫХ - 142
"Красное сияние. Красная заря..." - 142
"На закате, в красной комнате..." -143 
"Девушки переговариваются ..." - 143
"На краю двенадцатого этажа..." -  144
"Наконец улеглось за горой..." - 144
НА БАЛКОНЕ - 144
"Ранний вечер. Тихий благовест..." - 145
МАМОНТОВКА  - 145
"Москва в дождях. Поотсырели..." - 145
Заносы снега..." – 146
" Закрой глаза и стань под снегом..." - 146
"Москва играет снегом..." - 147
Сборка "ТЕИЛИМ"
"Полночный час. Блестят поля..." - 148
"Не ходить – а всплывать как дитя..." - 148
"Ностальгический сон Птолемея..." –149
"В саду Гефсиманском, где розы..." -149
"Вспомнишь жизнь – разгуляются нервы…" -150
"Десять лет как бога нет..." -150
"Дитя, и скульптор, и факир..." -150
"Душа моя – ровесница растений…" -151
"Женщина похожая на зебру..." -152
"Каждый день я вижу один и тот же сон..." -152
"Как бешеный пёс, как бешеный пёс..." -153
КАДИШ -153
"Как просто люди умирают..." -154
"Куда деваюсь я во сне? Во мне..." -155
БЕССРОЧНИК - 155
КРИПТА - 156
"Я видел из окна: молитва..." -156
"Я думал, там рассвет..." -156
"Верую, Господи, верую..." - 157
"Снов ненавидя своенравность..." -158
"Как я могу прощать природе..."-158
"Не входите ко мне, я одет..." -158
"Рысью, рысью, лысый череп..." -159
"Вот и приходит время расплаты..." -159
IGITUR... - 159
"Нет, этот мир уже не мой..." 160
КНИГА "ОН ОКЛИКНУЛ МЕНЯ"
Сборка "ЛЁГКИЕ ОБЛАКА"
"Страна моя, пригрезилась ты, что ли?.." -162
МАЙ -162
NOX -162
"Я закрою глаза: лёгкий контур..." - 163
"Стоны, смех и оплеухи..." -163
"Он окликнул меня… И Земля мне сказала..."-163
"Золотой силуэт. И бездонная тень..." -164
ГИПНОТАРИЙ ВЕСНЫ:
"Пока я спал с тобой, планеты..." - 164
"Ты позвала – я объявился..."- 164
 "Ещё и солнце не уплыло..." -165
"Оставь, забудь свои привычки..." - 165
"Давай прогуливать друг друга..."- 165
ЛУННЫЙ ЛАНДШАФТ ИЛИ ЭСТРЕМАДУРА - 165
 ШУРКЕ КРИШТУЛУ В ГОД 1949 - 167
Сборка “ГЕОПОЛИТИКА”
"П одальше от этого дня..." - 169
"Ничего на Земле не подправить..." -169
МЕГАЛОПОЛИС -170
ЭЛЕКТРИЧКА, 2-го июля - 170
ПОРОК - 171
СЕ – ЧЕЛОВЕК? - 172
Сборка “Экологемы”
"В голограмме светил и сметья..." - 173
"Интересуюсь, как устроен мир..." – 173
"Один, в пустыне психозоя..." - 173
"По склонам вытекший вулкан..."  - 174
"В который раз, вдохнув – и в гости..." - 174
"Забудь, в тени забвенья сохрани..." - 174
VISUS - 175
"Свет распространяется со скоростью жизни..."- 175
КНИГА "В НАЧАЛЕ БЪ"
"ВСХРАПНУЛИ КОНИ С ПРИСВИСТОМ..." -177
Сборка "ПО ТРАКТАМ, ПО ЛЕСАМ..."
"Ты прав, неправ ли, – ты не просто..." - 178
"Грузовики подрагивают, охлаждаясь..."- 178
ПЕСНЬ БЕРЁЗЫ - 179
"Гроза ушла на запад..." - 179
"Сто обид. Оставь им счёт...." - 180
"Я лесоруб. Коряв и груб..."- 180
Топографы рубят деревья - 181
Ты говоришь: "Чудесный вечер" -181.
"Наплюйте, журавли, на Южные Кресты..." - 182
Маринка, это осень...." - 182
Сборка "КАРДЫМОВСКИЙ ОКОЁМЕЦ"
"Я играю в то, что было..." -184
ЗА ВЕНИКАМИ - 184
"Вызывают на сердечность..." – 185
"Не мани меня, сорока..." – 185
"Пощади мою печаль..." - 186
"Подняв по-стариковски плечики..."- 186
"Речка Каспля – капля сказки..." - 187
ЧЕЛНОВАЯ - 187
"Завидую лесу и полю..." - 188
"Весна начинается с неба..."- 188
"Весна работает по ночам…" - 189
Сборка"ВЪ НАЧАЛЕ БЪ"
"Стоит в стволах берёзок тьма..." - 190
ВЕДЬМА, ДОЧЬ ВЕДЬМЫ -190
"На грядках, где лук и морковь..." – 191
ПОЛЯНА - 191
"Что за ропот в шуме листьев..." - 192
"Уточка тяжёлая, а с ней ещё ути..." - 192
"Что за дрянь огородное пугало..." - 193
"Я вскакиваю в четверть четвёртого..."  - 194
"По вечерам я выхожу подумать о себе..." 194
ВЪ НАЧАЛЕ БЪ - 195
Сборка "В БЕГАХ. РЕМИНИСЦЕНЦИИ"
"Ерусалим, Ерусалим..." -196
"А ты, почтенный Капернаум..." - 196
"Ночь. Сумрак. Долгие зарницы..." - 197
"Пред блеском ликов мозаичных..." - 197
"Моё имя написано звёздами..." -198
"Благодарю тебя, отец..." -198
"Мои сокровища на небе..." – 198
ВЕРБНИЦА  - 199
КАК ХОДИЛА МАТЬ - 200
POEMETTI
ВОПЛОЩЁННЫЕ -205
ПОСЛАНЕЦ - 207
ПЕСНЯ ДИВ -209
ПОД МУЗЫКУ - 215
ВО ЛУЗЯХ - 218
РЕЧЕВИК - 221
ПРЕОБРАЖЕНИЕ – 223
ЗОЛОТОЙ ВСАДНИК - 226
СМЕРТУШКА И СМЕРДЬ - 230
SONETARIUM
КНИГА "СМЕРТЬ ВЕТРЯНОЙ МЕЛЬНИЦЫ"
I –  В СТРАНЕ ПЕЩЕР
Сборка "БАШНИ ВЕКА" - 236
Сборка "ГРЕЗЁР  ПАНУРГ"- 242
Сборка"НА КРОМКЕ МИРА" - 252
Сборка "КРАСНЫЕ КОШКИ" - 259
Сборка "СМЕРТЬ ВЕТРЯНОЙ МЕЛЬНИЦЫ" - 266
II – ВСЕЛЕНСКИЙ ШИЗ
Сборка "СОГЛАСЬЕ МИРА" - 281
Сборка "БЕГУЩИЙ НА ЛОВЦА" - 287
Сборка "509-ПРОГРАММА" - 293
III – ВЕНКИ СОНЕТОВ:
ТЮЛЬПАН БАГРЯНЫЙ - 298
БОЛЬШОЙ СОЛНЕЧНЫЙ АПОКАЛИПСИС - 307
Iv – ДЕТСТВО * ДЕВСТВО * ДЕЙСТВО ГОЭЛЯ НАШЕГО - 316
v – ГАЛИЛ -333
ПРИМЕЧАНИЯ К КНИГЕ "СОНЕТАРИЙ" – 337


КНИГА "КОНТУРЫ"
Остафьево:
"Смолкли плач и ветер Болдина..." - 339
" Александр, выйди в сад..." -339
"Не зови, не искушай, оставь его..." - 340
ДУЭЛЬ -341
Н.А.НЕКРАСОВ - 341
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ - 341
БОРИС ПАСТЕРНАК - 342
ABENDGESELLSCHAFT - 343
АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ:
"Река, и поле за рекою..." – 344
"Не торопитесь, время терпит..." - 344
НАЗЫМ ХИКМЕТ - 345
МАРТИРОС  САРЬЯН - 345
ПАВЕЛ КОГАН  - 346
ЭДУАРДАС МЕЖЕЛАЙТИС - 346
АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ - 346
КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ - 347
АДАМ ШОГЕНЦУКОВ - 347
ДМИТРИЙ НАДЕЖДИН - 347
ЕЛЕНА ЮДКОВСКАЯ - 348
ВАЛЕНТИН ХОВЕНКО – 348
Александр Брон
АЛЕКСЕЙ ПАРЩИКОВ - 349
САРА КИРШ - 349
ИОАН АЛЕКСАНДРУ -349
BRANIBOR - 350
ГРИГОРЕ ХАДЖИУ – 351
ДИРИЖЁР - 353
КНИГА "SANCTA TERRA СТАРПЕРА"
Сборка "ГОРЛИЦА В ДЕБРЯХ..."
"Вместо утренней прогулки..." - 357
"Я не боюсь ни смерти, ни чертей..." - 357
КОСТЕРОК - 357
COMPUTANTIS - 358
"Не быка за рога – а улитку за рожки..."- 358
"От лядвеи до ляжки..."
ВДНХ - 359
"Поэт? Твоё повествованье..." - 359
"Мой друг, я был бессмертен..." - 360
"Вот мы и дож;ли..." - 360
"Вот и д;жили мы, докатились..." - 360
"Когда охватывает музыкой..." -360
"Ни брата, ни отца умершим я не видел..." - 361
Сборка "ПАД ГИТАРКУ"
ГУЛЬБА МАЙСКАЯ - 362
РУССКАЯ МАФИЯ - 364
РУССКИЕ ****И - 365
НАГАРИЯ. ВИДЕНИЕ - 365
AUSMA;-VERWIRRUNG - 366
УДОД - 366
PRAECEDENS - 367
ОЛЬГЕ СВИДЕРСКОЙ В ГОД 1961:
"Я позабыл, где ты живёшь..." - 368
"Смерть передаваема. Заразна..." - 368
СЕРЕНАДА КИПШАКА - 369
ПОД ГИТАРКУ – 369
"Магнитные поля..." - 370
"Я с планеты, стоявшей на трёх черепахах..." - 370
В ТОМ ОВАЛЬНОМ СТАРОМ ТРЮМО - 371
Сборка "МИМОЛЁТНОСТИ"
"Куда ты, жизнь моя, идёшь?.." - 372
"Это история про старого человека..." - 372
"Лучшего тела нигде мне уж не раздобыть..." - 372
"Мальчик одинокий..." - 373
DIGRESSIO AETERNA - 373
"Душу иссушишь и сердце изверишь..." -373
"Как вспомню о матери – плачу..." - 374
"Душа моя плачет и плачу я с ней..." - 374
ТИЮЛЬ ЛЭ ХМОСТЬ - 375
"Я помню сад – чеснок на грядках..." - 375
ATLANTIS - 375
ГОДЫ МОИ... - 376
ПОЛИХРОМИЯ - 376
"Горлица в дебрях лимонного дерева..." - 376
"Я старею вместе с домом..." - 377
"Последняя мысль – это чувство прощания..." -377
"Даждь дождь днесь..." -377
"Ни одна надежда не сбылась..." -377
"Не додумывай страшные мысли..."  - 378
ПЕСЕНКА ПРО АККО - 378
SCHILLER-;RA - 378
ЭКИВОК - 379
"Я – чей потомок? Мертвецов..." - 379
"Воздушный земный шар..." - 379
"Сопровождаемые грозами..." - 380
ОСВОЕНИЕ РУССКОГО - 380
"Окрестности гор – оркестр и хор..." - 380
"Чем тише музыка, тем меньше..." - 381
ZUM KOTZEN - 381
ГДЕ БЫЛ ТЫ? – 381
Сборка "КРУШНОГОРЬЕ"
ЭПИСТОЛА -382
ПЕСЕНКА-2009 - 383
ДЕСЯТЬ СТРОК О ЖИЗНИ И НЕЖИТИ - 383
СТИКС ПЕРЕПОЛНЕННЫЙ - 383
"Гористый лес перед глазами..." 384
В ОКОНЦЕ  - 384
TESTAMENTUM IMPROBUM - 385
Сборка "С ЛИХВОЙ"
"Лучше ль стишок, хуже ль стишок..." -386
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ АЛ. ГЕЛЬМАНУ:
"Всё вокруг моложе меня..." - 386
"За что бы ни взялся – всё спорится..." - 387
ВИДЕНИЕ - 387
ВЕНГЕРСКИЙ ТАНЕЦ № 5 - 388
"Последний раз меня побрив..." - 389
МЕМУАРНОЕ - 389
"Зимний сад с неопавшими яблоками..." - 389
ОПЛЯ! - 390
С ЛИХВОЙ - 390
VOGELZUCHT -390
"Куда девались три кита..." - 391
"Только не привязывайте Бога..." - 392
СИНКОПА  - 392
"Пространство, взбулькнувшее музыкой..."- 392
Сборка "ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ ЖИЗНИ"
ДЕЛИР - 393
В НАЧАЛЕ - 394
ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ РАФ - 394
ЖЕСТОКИЙ РОМАНС - 395
"Чт; б вовремя присесть бы на дорожку..." -  395
"Не знаю, что там впереди..." - 395
МАРИЯ - 396
"Не угадать, какая музыка..." - 396
ШОПЕН, ФА-МАЖОР, ОПУС 15, №1 - 396
ОПОССУМ СЛУШАЕТ ЛЕНИНИАДУ - 393
ПЕРЕЛЁТ СУВОРОВА ЧЕРЕЗ АЛЬПЫ - 397
"С бессонья, как с поздней попойки..." - 398
"Я жил бег;м и лётом, не оглядываясь..." - 398
AD MUNDUM FUTURUM -  399
КАТРИН - 399
Сборка "ТРАКТАТЫ"
GEOGRAPHICAL TREATISE - 400
МИНИ-ТРАКТАТ О ЧАШЕ - 400
ТРАКТАТ ИСТОРИКО-СЕКСОЛОГИЧЕСКИЙ - 401
НАПОЛНЕНИЕ Ds2;  МУЗЫКАЛЬНОЙ ФАКТУРОЙ - 402
ГОРЫ ДЕРЬМА, ГОВОРЯЩИЕ "БАЙ!" и "O’КЕЙ – 403
В ЭТОЙ СТРАНЕ  - 404
ГВОЗДИ И КЛЕЩИ В ГРЯЗНОМ БЕЛЬЕ - 405
ТРАКТАТ О ПИЩЕВОМ ДИСБАЛАНСЕ В ПРИРОДЕ - 406
"…IN AETERNUM EXILIUM" - 408
НЭШИКАТ МАВЭТ - 409
Сборка "Из ненаписанных поэм. Прологи"
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ"RUMBA FIESTA" - 410
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ЖАННА Д'АРК" - 412
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ГЕНУЭЗЕЦ":
ПЕРЕД ГРАНИЦЕЙ - 413
CAPRICCIO - 413
"Я дьявол. Я гулял вчера..." - 414
ПРОЛОГ К КНИГЕ "КОНТУРЫ"
GRUPPENPORTRAIT:
"Ох и лют он, как бестия лют он..." - 416
"Спресованья гранитного праха..." - 417
"Убили Мирбаха. Эсер его убил..." - 417
ПРОЛОГ К ПОЭМЕ "ДВАДЦАТИЛЕТИЕ" - 418
КНИГА"МАВРОГЕНИЙ ПУШ. СОБАКИ НА УЛИЦАХ ТЕЛЬ-АВИВА":
"Г-же Ольге Мойтлис..." - 422
"Тхиес – амейсим, тхиат-hаметим..." - 423
ВСЕОБЩЕЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ. 424
ХАГ САМЕАХ - 425
ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ КОБЕЛЯКИ... - 426
IN AETERNUM - 427
ЖУТКАЯ СЦЕНА У TEL-AVIV MUSEUM OF ART -  427
"Между тем уплывает душа..." - 428
НАХАЛЮГА - 428
ЗА ДЕЛЬФИНАРИУМОМ - 429
"Море собак. Глоткоголовая стая..." - 430
Мифология секса – кентавр..." - 431
К ВОПРОСУ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ - 432
ВЭЭТ КОЛЬ-НАФТАЛИ ВЭЭТ ЭРЭЦ-ЭФРАИМ - 433
ПО СТАРИНКЕ - 434
НОЧЬ. СОКРАЩЕНИЯ ЖЕЛУДОЧКОВ СЕРДЦА - 435
ВОСПОМИНАНИЯ О СВЕТЛАНЕ 436
СВОРА, СЛУШАЮЩАЯ НА КИКАР ХИЛ  ПОЛОНЕЗ - 437
"Победоносная русская армия..." -439
"Роза метампсихоза..." - 440
"Пустыня остыла..." - 440
"Влетаем в летальный..." - 442
ПОСЛЕСЛОВИЕ – 439
ПРИЛОЖЕНИЯ
ДОПОЛНЕНИЯ
к Книге "ДАНЬ ДНЮ"
"Нежно так шелестят тополя..." - 444
"Ночь пришла, а за нею ты..." - 444
"Небо в тучах и кажется грязным..." - 444
"Кровью раззакатилось небо..." - 445
"Я приду с пучком сирени..." - 445
"В пику вам зарифмую собаку с кошкой..." -445
"Чёрный фон вечернего неба..." - 445
"Был человек. Масса мяса..." - 446
ТРЯСКА К ЛЯЛЬКЕ - 446
К Сборке "НЕЗАБЫВКИ И ОБРЫВКИ"
Это летом грето - 447
"Мне не припомнить день её рожденья..." -447
ЗЛАТОУСТ, 1944-й - 448
ЖЕВЬЕН - 448
"Там облака, и смерть под Машуком..." - 448
К Сборке "VESCENDI CAUSA"
ДЕВУШКА В РЕЗИНОВОЙ ШАПОЧКЕ - 449
"Дождливый сумрак вдруг расколот..."- 449
НОЧНАЯ СМЕНА - 449
"ЦВЕТУЩИЙ МАЙ" - 450
В ОДНОМ СТРОЮ - 451
МАСТЕРСКАЯ - 451
"Земля моя, ты щедро создала меня..." - 453
"Мне проверенных умников жалко..." – 453

ЛИВЕНЬ – 453
В МУЗЕЕ РЕЛИГИИ - 454
к Книге "ЛАПУТ; MOSCOVIA"
Сборка "ЗЕЛЁНАЯ ЗОНА"
"Полна пересверка и звона..." - 456
"День начинается с утра..." - 456
"В зелёный лес влетит с разбега..." - 457
"Нежный мир творений и растений…" - 458
"Как распускается цветок?.." - 459
"Отгремели грозы мая…" - 459
"Трудящиеся поля и птичьего двора..." - 460
"Горит Луна над темным лесом..." - 461
"Красный дым. Цветы запоздалые..." - 461
"Дальний круглый окоём..."  - 461
"Аэродром среди лесов..."- 462
"Сентябрьский закат приходит издалёка..." - 462
Сборка "ОТ ШИШКИ КОМ"
"Если фасом сделать бок..." – 463
"Один уговорит..." – 463
ДВЕ ПАРОДИИ
"Много в роду моём было дядей..." –464
"Сейчас я напишу стихотворенье... – 465
К КНИГЕ "В НАЧАЛЕ БЪ"
НА ТРАССЕ
"От Смоленска до Кардымова..." – 466
"То ль город, то ль село..." – 467
"От деревни до деревни..." – 467
"А он! – как он работает..." – 468
"А уже после "отбоя"..." – 468
"Тёмной ночи раскрытая пасть..."– 469
СНЕЖНЫЙ ГОРОДОК – 470
КОММЕНТАРИИ
К тексту "ДИРИЖЁР " – 473
СВИДЕТЕЛЬСТВА КАЗНИ –473

























ТОМ ВТОРОЙ
СТИХОТВОРЕНИЯ
КНИГА "НА ПУТЯХ ВАВИЛОНСКИХ"
Иче Гольдберг. "ТАК ЧУДЕСНО НИКТО ЕЩЕ НЕ ЧИХАЛ" – 478
Сборка "СВЕРКАЮЩИЙ МИР"
"Ах, весёлый сверкает и вертится мир..."– 480
НТР – НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – 481
ВАЛЕНТНЫЙ И СЛАДОСТНЫЙ СОН ¬ 482
РАКЕТИЗАЦИЯ И ГНЕВ ТИХОЙ ПРИРОДЫ – 483
У НИКИТСКИХ ВОРОТ – 484
ПЕСНЯ для голоса и стиральной доски – 485
ГРЁЗА – 485
ВЕЧНОЕ ШОУ ¬ 486
СРЕДНЕВЕКОВАЯ КОСМОГОНИЯ – 487
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ФОНТАНЫ – 487
ЧёРНО-КРАСНЫЙ ГРИБ – 488
НОВЫЙ РАЙ – 489
ИСТЯЗАНИЕ СОЛНЕЧНЫМ СВЕТОМ – 489
ЭКСПЕРИМЕНТЫ: СОЛНЦЕ И ПРОЧИЕ ПЕРВОЭЛЕМЕНТЫ –489
МЕЗУЗА –490
ВИЗИТ – 491
ОСЕНЬ – 492
КРЕДО – 492
ЛЕБЕДЬ – 493
САМ СЕБЕ ЗА РУЛЁМ – 493
ФИЛОСОФИЯ – 494
Сборка "MITHUS JUDAICUS"
К ТЕОРИИ КВАНТОВ. СВЕТ – 495
СУДЬБА ОДНОГО ОТКРЫТИЯ –496
МОЙ СТАРШИЙ БРАТ – 497
ПОД СОЛНЦЕМ – 498
БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ПУТЬ ЕНОХА –  499
БОТАНИЧЕСКИЕ ШТУДИИ – 499
MITHUS JUDAICUS ¬500
ПО ЗАВЕТУ? – 501
НА ПУТЯХ ВАВИЛОНСКИХ – 502
РИМСКИЙ КИНЕМАТОГРАФ – 504
СИПЛЫЕ ЗМЕИ – 506
ЭЛЕГИЯ У РЫБИНСКОГО ВОДОХРАНИЛИЩА – 507
PANTA REI – 508
ПАСТОРАЛЬ – 508
SUBITIS – 509
ДОЛИНА ВЫСОХШИХ КОСТЕЙ – 509
СТАНИСЛАВ, ЧИТАТЕЛЬ "ИСХОДА" – 510
Сборка "ПРОГУЛКА СО ВСЕЮ МИШПУХОЙ"
ГЕНЕЗИС – 512
НРАВЫ – 513
НОСТАЛЬГИЯ – 514
ИЗ ВЕЧНОГО ДЕТСТВА – 515
МЫ ТОСКУЕМ ПО ДЕТСТВУ И ПОСЛЕВОЕННОМУ МИРУ – 516
АЗКОРЭ 517
ДРЕКУЦ –517
AB OVO – 518
ЛЕСОК ЛЕСТНИЦ ИАКОВА - 518
ENFANT PERDU – 519
К ТЕОРИИ ГРАВИТАЦИИ: А.В. – 520
КАК МОЯ МАМА ПО СИХ ПОР НЕ ВИДЕЛА СИДИ ТАЛЬ ¬ 521
ЮБИЛЕЙНОЕ – 522
КАТАСТРОФА НА ПОЛНОЙ ЛУНЕ ПО СМЕРТИ МАРКА ШАГАЛА – 522
ПОБЕГ ИЗ КАФКА-ЛЭНДА – 523
С ДЕРЕВОМ ПОСЕРЕДИНЕ – 525
ПРОГУЛКА СО ВСЕЮ МИШПУХОЙ ПОД МОСКВОЙ, НА ЛУГУ – 526
ПРОЕКТ ПАМЯТНИКА МОЕМУ ОТЦУ ПРИ ЕГО ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ – 526
КНИГА "CALYSTEGIA SEPIUM"
ОДА – 529
МЕСТО ВСТРЕЧИ – ФИГЕРАС – 530
ЗВОН ШАРОВОЙ МОЛНИИ В ПОЛДЕНЬ НА ПОДСОЛНУХОВОМ ПОЛЕ– 531
DЕ PROFUNDIS– 532
НА ЗЕМЛЕ, В РАЗНОЦВЕТЬЕ, В РАЮ – 533
НЕ ЦЕЛУЙТЕСЬ, ГУЛЯЯ НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ – 534
ПОЖАР – 535
О ЯНТАРНОМ ТОТЕМЕ – 536
ЛЕТА – 537
ДЕСЯТЫЙ РИМСКИЙ ЛЕГИОН – 538
"и ещё одна ночь протекла под ужасным созвездьем..." – 539
ЭТО "Е" ПРЕКРАСНОЙ ПРИРОДЫ – 540
ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ – 541
"Красивы ландшафты в России, сады и цветы..."– 542
ОСЕННЯЯ МЕРЗОСТЬ, ЛЮБОВЬ – 543
ЕЁ МУЖ НЕ СОГЛАСЕН – 544

Сборка "КЕНАРЬ"
РОЖДЕНИЕ – 545
БРЫЗЖЕТ КРОВЬ – 545
МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И ... ЖИЗНЬЮ –546
ЦИФРОВЫЕ ЗНАЧЕНИЯ – 547
ЛЕВ – 548
СТРОКА ИЗ ВЕРГИЛИЯ –549
КЕНАРЬ – Перевод Алексея Парщикова и автора - 549
ЛЮБОВЬ – 550
"Первая любовь, он говорит..." –550
ЛЮБОВЬ ДИТЯТИ – 550
СЛАДКИЙ ПЛОД – 551
ФРАНЦУЗСКАЯ СЕРЕНАДА –551
ПАНУРГ – 552
ПОЗДНЕЕ РАНДЕВУ – 553
ГИМНОТАРИЙ:
ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ – 554
ВТОРОЙ ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ – 555
ТРЕТИЙ ГИМН МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБИМОЙ – 556
БЛУКАРКА –558
ПРОМЕНАД –559
ПРОГУЛКА ЗА ОКРУЖНУЮ ДОРОГУ – 560
СВЕТЛАЯ СМЕРТЬ НА БАЛТИКЕ,В ПОЛДЕНЬ... 561
ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД – 562
КНИГА "НОВОЕ БЫТИЕ"
Сборка "23 ПРЕЛЮДИИ И ФУГИ Л. БЕТХОВЕНА У МОРЯ
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ – 565
СТЕРЕОЭФФЕКТ МЕЧЕТИ ДЖУМА-ДЖАМИ... – 566
ТЕРАПИЯ – 567
ПЯТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ –567
НОВОЕ БЫТИЕ – 568
В ЛУЧАХ КАК РЕШЁТКА – 569
ТИГРА СЕГОДНЯ ЗОВУТ МУРУРОА – 569
РАССВЕТ В КЛАССИЧЕСКОМ СТИЛЕ – 570
ШЕЗЛОНГИ – 570
НЕДУГ МОЙ, КРЕАЦИОНИЗМ – 570
МЕТАФОРУ НЕ ВЫДУМЫВАЮТ... – 570
НАДПИСЬ НА ВНУТРЕННЕЙ СТОРОНЕ ОБЛОМКА АМФОРЫ... – 571
РИФЫ, ВРОЖДЁННАЯ НЕМОЧЬ – 572
КОРМУШКА – 572
ОТКРЫТКА ИЗ ГОСПИТАЛЯ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ... – 573
НЕЧИСТЬ – 574
"В начале мая выпал снег, медузы..."
НИШИ – 575
"Каждая капля, с неба..." – 575
ВАШ Л. Б., ДОЯР – 575
НАВИГАТОР – 576
"В начале мая выпал снег, медузы..." – 577
В ГОРНЕЕ НАЛОГОУПРАВЛЕНИЕ – 577
"Всегда найдётся корабль..." – 578
РЫБНАЯ ЛОВЛЯ В ВЕНЕЦИИ – 579
Сборка "МОЙНАКИ. В ГИГАНТСКИХ ГРЯЗЕВЫХ БАНЯХ" :
"Чёрные существа, востроносым белея лицом..." – 580
"Раз в году, в мае обычно..." – 580
"Грязь вытягивает все соки из человека..." – 581
"У грузина Нодара, покуда подрёмывал он..." – 581
"Где нежная Тома, бригадирша..." – 582
- - - - - -
В ГОСТЯХ У ДЯДИ РАХМИЛА, АМЕРИКАНЦА – 583
- - - - - -
Сборка "БОКОВАЯ ДВЕРЬ"
ЗАРОЖДЕНИЕ МИФА – 585
СВЕТ, ЕГО ГРАВИТАЦИЯ – НАША ВЕЧНАЯ РЕАНИМАЦИЯ -  585
ЗА СИЯНЬЕМ ТВОИМ – 586
ЭТА СЛАДОСТНАЯ БЕСКОНЕЧНАЯ ЖИЗНЬ – 587
В РОЗОВОЙ БАНЕ – 588
ЛЮДИ БЕЗ КРЫЛЬЕВ – 5 89
ТЕЛЕПЕЙЗАЖ-82 – 590
ЗАТМЕНИЕ – 591
МАСКАРАД – 592
МИКРОТРАКТАТ ОБ ЭСТЕТИКЕ СТРАХА И ПР. – 593
МИРНЫЕ ГАБИТЕЛИ – 593
БОКОВАЯ ДВЕРЬ – 594
Сборка "К ВОЛНОВОЙ ТЕОРИИ". Суждения
О ЧУДЕСНОЙ ДЫРЕ – 595
ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ – 596
О КОШКАХ – 597
ЛЕСБОС – 597


КНИГА " НЕ ТЕРЯЙТЕ МОЙ СЛЕД"
Сборка "ЕВРАЗИЙСКИЕ ЧАЯНЬЯ"
"Опасное свойство у сена..." – 599
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КОНКУРЕНЦИИ НОСОВ – 601
О СПЕЦАХ И НАРОДЕ, О ДАВИДЕ В ГРАНИТЕ – 602
РИМСКИЕ БАНИ – 602
ДУХОВОЙ ОРКЕСТР В ЛЕЙПЦИГСКОМ ПАРКЕ –603
"Когда б мне премию Эль-Аль..." – 603
В НОЧНОМ ЛЕТЯЩЕМ ЭКСПРЕССЕ – 604
АФГАНСКАЯ ЭЛЕГИЯ – 605
"Мой сын с его "Uzi"... – 605
Сборка "СО СЧАСТЛИВОГО, СЕДЬМОГО У НАС ЭТАЖА
КОМЕТА ГАЛЛЕЯ – 606
PARTUS – 607
ДЕПО  – 609
К ТЕОРИИ МИРОПОЗНАНИЯ: ТАКТИЛЬНОСТЬ – 611
БАС-ХАЛОЙМЭС – 612
ПРИ ЦАРСКОМ ДВОРЕ – 613
ДИКИЙ СПОРТ – 614
ПАРАФРАЗ – 614
А ВЫ, БЕДНЕНЬКИЕ... – 615
ХОР ВЫМЕРШИХ ДИНОЗАВРОВ В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ – 616
НЕМОЙ КРИК В СМЕРТФОН... –  618
О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ – 619
К ГЛАВЕ 27 – 620
ИЗ КУРГАНА – 620
ГОСУДАРСТВУ ФАЛЛОСЛЭНД требуется... – 621
ET LUX PERPETUA… – 622
Михаил Крутиков. ЛЕВ БЕРИНСКИЙ, ПОЭТ В ИЗГНАНИИ... –623
Сборка "МИРОВАЯ МОДЕЛЬ – КАУШОН..."
40 ЛЕТ МИРА – 626
ЕВРЕЙСКИЙ ПОЦИФИЗМ – 626
ЭНТРОПИЯ – 627
УТРАЧЕННЫЙ ИДЕАЛ – 628
МОЯ ПОПЫТКА УТОПИТЬСЯ И ВОСКРЕСЕНИЕ ИЗ МЁРТВЫХ – 629
РАЗГОВОР С БЕЛЫМ ПРИЗРАКОМ В НАЧАЛЕ МАЯ... – 630
МОЁ, ПОЛАГАЮ, САМОЕ ГЕНИАЛЬНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ – 631
ПРОЙДЫ – 632
ФОРШТАДТ. НОВО-ИЕРУСАЛИМСКАЯ – 622
АНТИКВАРИАТ – 633
ОН ПРОШАМКАЛ ОКРОВАВЛЕННЫМ РТОМ – 634
ГОПОТА
СТРЕСС – 635
УГОДИЛ, УГАДАЛ! – 636
МОЛЬБА ЮНОГО НАТУРАЛИСТА –636
В ДЕРЕВНЕ – 637
НА ВЫРУБКАХ  637
НЕ ЗНАЮТ, ТОРОПЯТСЯ – 638
НЛО. ВОЗНЕСЕНИЕ НОХЭМА – ДЕНЬГИ НЕ ХОХМА – 639
Сборка "ЖИЗНЬ. ПРОТИВНЕНЬКАЯ ПРИВЫЧКА"
КОЛУМБ – 641
ADIO – 642
О СЛОВАХ, ИМЕНАХ... – 642
В ШУМЕ, В ГОМОНЕ – 643
БЕДА – 643
СМЕРТНЫЙ ГРЕХ – НАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ПОЦЕЛУЙ – 644
КРИМИНАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ... – 645
ИЗ ГОСТЕЙ – 646
ЖИЗНЬ. ПРОТИВНЕНЬКАЯ ПРИВЫЧКА – 646
О ЗОЛОТЫХ ВЕЩАХ – 647
SECOND HAND – 648
Сборка "REQUIEM ;TERNAM"
ВЕЕНО – 649
ДВОЙНИК – 649
БИМ-БОМ – 650
CONSUM – 650
ГНЕВ И БУНТ ВИНОГРАДНЫХ ЛОЗ НА СКЛОНЕ СКИНОС – 651
AUTUMN CANNIBALISM":
"Жду, мой Бог, когда меня приемлешь..." – 652
"Наплевать и на жизнь..." – 652
REQUIEM ;TERNAM – 652
К ТВОРЦУ – 654
НЕТ КАСТОРКИ ТАКОЙ – 654
КНИГА "РОШ МЭШЕХ"
Сборка "C'EST SI BON!"
ПОГОДЬТЕ! – 656
КИРОВСКАЯ, 17, WEEKEND – 656
ШИКСЫ – 657
ПЕРВЫЙ ГРОМ – 657
Я ХОЧУ ЧТОБ ВЫ ЗНАЛИ – 658
"Как мусульмане закапывают гяура..." – 658
СЁМКА – 659
КРАСНЫЕ УГЛИ – 660
У КАРТЁЖНИКОВ НАЗЫВАЕТСЯ ЭТО ПОНТИРОВАТЬ
"Кто он такой, что я верить обязан ему?.." 661
"Как не стыдно ему, сему Понтию..." – 661
ТАЙНА –661
ФЕНИКС – 662
"Спать ложусь, подминаю подушку..." –662
"Мой спич на открытии подножия памятника..." –662
Сборка "ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ"
МИССИЯ – 663
СКОРОСТНАЯ ЭЛЕГИЯ – 663
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО РЕДАКТОРУ – 664
ОТКРЫТЫЙ ОТВЕТ В ЧЕРНОВЦЫ – 665
"Листаешь ты что, наш читатель..." – 665
ДУША ПОЭЗИИ – 666
ПРОЕКТ "ЭКСПАНСИЯ – 666
ЛИТЕРАТУРА. КОМПЛОТ – 666
НОЧЬ КАЗНЁННЫХ ПОЭТОВ – 667
Сборка "ПОЗДНИЙ СЕЗОН"
В ОКНЕ:
"Лесное оно, а может садовое дерево?"  – 668
"Падает яблоко с ветки: задрожала земля..." – 668
ОСЕННИЕ НЕРВЫ –668
В ПАРКЕ ЧАИР –668
ПРОЕЗДОМ –669
"Осени не было в этом году..." –  669
МОНЬКА-ТАТЬ – 670
"Ожидаю Мессию. Уберите Аврумку..." – 671
"Hе хочу больше знаться..." – 671
ИЗ ДНЕВНИКА –672
Сборка "RELICTA
"Дни зелёные и годы..." – 673
ВОЛЧАРА – 673
ЗОЛОТОЙ СОНЕТ – 674
ПОСЛЕДНИЙ ДОЖДЬ –674
"Этот снег – не как снег, – вы заметили?..." – 675
"Запад прекрасен, роскошный Восток..." – 675
ПОЭМЫ
"ПОЭМА СТРАНСТВИЙ" – 677
"РЕНДСБУРГСКАЯ МИКВА"
"RF & FST. ОДИННАДЦАТАЯ КАЗНЬ"  (ВЫЕМКА)
КНИГА "СЕФЕР INRI" – 712
ПРИЛОЖЕНИЯ
ДОПОЛНЕНИЯ
ко второму тому
К КНИГЕ "CALYSTEGIA SEPIUM"
ВЕCЕННЕЕ VULGO (стр. 743 – 750):
"Витийствовать по поводу"... -  743
"Когда, бывает, от бедлама..." – 743
"0, свет очей моих..." –744
"А в апреле так ночи пугливы..." – 744
"Не бойся, что всё это снится..." –744
"В ангельских сферах над светлой Москвой..." – 745
"Как св;жи лагуны и рощи!.." – 745
"Боже мой, помоги этой женщине лечь..." – 746
"Ты помнишь далёкие горы..." – 746
"Мальчик спит. Ему не спится..."   – 747
"По диким степям Забайкалья..." –747
"Глушь саранчовая, пустошь клопиная..." – 747
"И вновь зазвенело, запело..." – 748
"Поделом же тебе, песнопевец..." – 748
"Сон спасительный, может и вещий..." – 749
"Помаленьку, понемногу..." – 749
"Ты знала б, чего это стоит..." – 750

К упоминаем частностям автобиографического характера.

Отзывы литераторов о творчестве Л.Б. –