Хроника соразмерности

(Повесть в десяти диптихах)

Александр Лукин

2020 – 2024



ЭПИГРАФ

Соразмерность — не в одинаковости душ,
а в умении услышать их разный ритм
и найти ту точку,
где биение двух сердец
становится музыкой.



ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Перед вами — хроника одного путешествия. Путешествия не в пространстве, а в чувствах, растянувшемся на четыре года. Его маршрут пролегал от опрометчивого шага под сентябрьским дождём до последнего рубежа, за которым начинается пустота.

Эта книга — не линейный рассказ. Это десять попыток остановить время, десять срезов одного состояния, десять диптихов, где проза, стихи и постскриптум сплетаются в единое высказывание. Они сохраняют свою первоначальную форму, как сохраняют дорогие сердцу письма, — со всеми их стилистическими особенностями, повторами и авторскими примечаниями.

«Хроника соразмерности» — это повесть о том, как два человека пытаются найти общий масштаб для своих вселенных. И о том, что иногда единственно возможной соразмерностью оказывается боль от их несовпадения.



ПРОБЛЕМА СОВМЕСТИМОСТИ

(или последнее пристанище литературного мусорщика)

Признаюсь, я всегда был не столько писателем, сколько собирателем. Моё призвание — находить стихи на салфетках, признания в телефонных будках и надежды в камерах хранения. «Хроника соразмерности» — это коллекция таких находок, аккуратно разложенная по десяти полочкам-диптихам.

Я не сочинял эту историю. Я вёл протокол её разрушения. Как техник, который, глядя на обломки, пытается понять: на какой секунде оборвалась связь и почему двое, имея одну карту, читали её по-разному.

Здесь вы не найдёте громких слов. Только чёткие, почти бухгалтерские параметры нашего общего краха:

· актив: несколько тысяч минут разговоров;
· пассив: одно несказанное слово «Привет»;
· убыток: две вселенные, признанные несовместимыми.

Да, в «Авторском комментарии» я оголил приём и показал, как работают все эти «нашёл — не стал — говорят». Но разве сама жизнь не состоит из таких же штампов? Мы все играем в готовые сценарии, надеясь, что в наш личный «постскриптум» кто-нибудь впишет другой, счастливый финал.

Эта повесть — и есть тот самый постскриптум. Где вместо точки — многоточие. А вместо ответа — десять способов задать один и тот же вопрос: как измерить душу, если у всех свои единицы измерения?

А.Л.



Глава первая. ОПРОМЕТЧИВЫЙ ШАГ

Всё начинается с прикосновения в осеннем дожде. Случайная встреча под узким козырьком автобусной остановки, промокшие листки стихов и вопрос, повисший в воздухе: это ошибка или судьба?



ПРЕДЧУВСТВИЕ ОПРОМЕТЧИВОСТИ

Их встреча началась не со взгляда — с прикосновения. Небо хмурилось, и сентябрьский дождь загнал их под узкий козырёк остановки. Руки сами потянулись к упавшей папке. Пальцы столкнулись. Секунда — а вместила и вспышку узнавания, и паническое отведение глаз, и сломанную улыбку.

Прощальный кивок отозвался вечером, как внезапная простуда, когда из рукава его пальто выпал смятый лист. Разгладив бумагу, он вчитался в строчки, выведенные сбивчивым почерком: «Устроена жизнь — виток по спирали...»

На следующее утро Боинг уносил его в Гавану. В кармане пиджака, рядом с посадочным талоном, беззащитно мялась та самая записка. Над Атлантикой, в мерной болтанке, он вновь вчитывался в строчки: «…А мы застреваем в пути. Ошибка!!? Но где?..» И думал, что гаванский ром лучше подходит для турбулентности — и той, что снаружи, и той, что внутри.

Письмо пришло через неделю. Конверт пах океаном. Он держал его в руках, не вскрывая, — целый день. А когда вскрыл, понял, что не сможет перечитать никогда. Слишком больно. Поэтому запомнил только запах — океан, бумага, её пальцы, касавшиеся этой бумаги.

Он описывал закаты над Карибским морем. Она отвечала стихами. Слова переплетались в старом танце, где каждый шаг был и обещанием, и прощанием. «Иногда мне кажется, — писал он, — что эти письма — как спасательный круг в океане одиночества».

В душные вечера рассудительность отступала, и на бумагу прорывалось: «Я, кажется, сдаюсь тебе в плен...» — чтобы тут же осечь себя: это всего лишь слова.

Когда он написал о возвращении, в письме появилась горькая нота. Она поняла: он боялся не встречи, а её будничности.

В последнем письме, перед её днём рождения, он написал что-то про свечи. Что-то про смелость. Он не помнил слов. Помнил только, что заплакал, когда писал. И что потом сжёг черновик. Отправил то, что было короче. Она не ответила.

Они не надеялись, что жизнь станет идеальным стихом. Скорее — сбивчивой речью.

И, сам того не ведая, он уже сделал свой опрометчивый шаг — не в будущее, а в вечное «застревание». Пока жизнь описывала новый виток, его сердце навсегда осталось под тем сентябрьским дождём.



ОПРОМЕТЧИВЫЙ ШАГ

Устроена жизнь так – виток по спирали,
А мы застреваем в пути.
Ошибка!!? Но где? В середине? В начале?
Ответ на вопрос бы найти...

А.К.

Мокрый снег опоздавшим на сутки экспрессом пойдёт,
И погаснут все свечи, зажжённые в полночь о нервы.
В голове неродившихся слов завершится подсчёт,
И в строфе каждый слог превратится в ударный – и первый.

Станет миг уловимым едва, словно запах Dior
На запястьях безумно красивой и гордой испанки...
И под стук кастаньет оборвётся гитарный аккорд,
Растревожив, как SOS, безнадежьем отбитой морзянки.

Сновидением чувственным ночью приходишь ко мне,
Согревая дыханием ноты отыгранной встречи...
И на счастье расценки растут – экспонентой в цене! –
Чтоб упасть поутру, словно шаль на опавшие плечи.

Старый мир мой разбит – до строки стихотворной ужат!
Я сдаюсь тебе в плен и бросаю штандарты без боя!
И воскликну: «Виват!» – когда нежный и острый твой взгляд
Простынь в спальне разрежет на белые флаги покоя!

И поверю тогда, что зима не придёт никогда!
И холодный январь в наши двери стучаться не будет!
И семейств Капулетти – Монтекки – затихнет вражда!
И объявит Пилат: «Иешуа – суду не подсуден!»

Улетай, мой прелестнейший ангел! До завтра! Пока!
И назад возвращайся – Галлея озябшей кометой!
Сигаретным туманом растает глухая тоска,
И наполнится сон миллионом щемящих сюжетов...

Разрушай Карфаген... О минувших – годах не жалей!
И над тортом задуй, не считая, лукавые свечи!
Мы поверим в любовь – и сбежим из Театра теней! –
Даже если и скажет оракул, что шаг опрометчив...



P.S. Из кафе «El Baturro»

Этот текст сложился сам — в гаванском кафе с шаткими столиками и густым, как смола, кофе. Место пахнет старыми книгами и ромом, а на стенах — выцветшие фотографии Хемингуэя.

Я подслушал обрывки чужого разговора. Мужчина — не старый, но уже с сединой у висков, женщина с потрёпанным томиком стихов. Они говорили тихо, но их пальцы на столе повторяли тот самый танец — случайное прикосновение, быстрое отведение руки, снова осторожное сближение.

Когда они ушли, под стулом остался смятый листок. Всего несколько строчек, но в них — целая история. Не стал возвращать. Может, это и было неправильно. Но в Гаване многое прощается.

Теперь эта история отчасти и ваша. Если встретите в дождь двух незнакомцев с рассыпавшимися нотами — просто улыбнитесь. Возможно, это они.

Для памяти

В этом кафе туристам предлагают «знаменитый кофе арабика» — тот самый, что якобы пил Хемингуэй. Не верьте. Этот кофе горький, пережаренный, с привкусом гаванской пыли и несбывшихся надежд. Местные его не пьют, предпочитая тёмный кубинский ром. Берите ром. Или просто сок. Лучше вспомните тот дождь, те ноты, тот случайный взгляд — в них куда больше правды.

— Хотя, возможно, с кофе мне просто не повезло.

А.Л.



(Комментарий автора: этот текст стал точкой отсчёта всего цикла. Найденный в гаванском кафе листок со стихами определил не только структуру будущих диптихов, но и их главную тему — «застревание» между витками жизненной спирали.)



Глава вторая. Я ПРОПАДАЮ БЕЗ ТЕБЯ...

Первая трещина. Пустота между двумя людьми измеряется теперь не километрами, а одним несовершённым звонком. Пространство отчаяния шириной в три слова: «Привет», «Как ты», «Я скучаю».



МЕТЕЛЬ В ФЕВРАЛЕ

Он пропадал в ней. Не физически — он по-прежнему жил в своей квартире, где сумерки крались по стенам, словно лис. Но с того вечера у лифта, когда она, смеясь, бросила небрежную фразу, а он не нашёл ответа, с ним начало твориться необъяснимое. Сначала ушёл сон. Потом утренний кофе стал горчить. А однажды он поймал себя на том, что не узнаёт собственное отражение.

Её сообщения приходили редко — сухие строчки, которые он разбирал на атомы. Расстояние между ними измерялось теперь не километрами, а невысказанными словами.

Иногда под утро ему чудились её шаги за дверью. Он замирал, прислушивался — но слышал лишь собственный пульс. Одиночество набрасывалось из каждого угла.

Он писал ей длинные письма и сразу удалял. Слова казались предателями: они ложились ровными строчками, а внутри бушевала метель.

Они замерли на пороге. Либо оттепель, либо окончательный холод. «Между нами — один звонок», — думал он, сжимая безмолвный телефон.

Он продолжал пропадать. Снова. В который раз.



ТОЧКА КИПЕНЬЯ

Без тебя пропадаю без вести — трёхтысячный раз,
На исходе зимы, на пороге весенней капели.
Замерзаю — без ласковых слов и сочувственных фраз, —
Заплутав, словно пушкинский путник, в февральской метели.

Темнота за окном заползает в квартиру, как лис.
Жар под кожей бушует, и голос дрожит от волненья.
И тот жар мне не сбить — ни на градус по Кельвину вниз, —
Даже если и взбесится ртуть перед точкой кипенья.

В чёрном небе фонарщик, хмельной, зажигает огни;
Шум утих городской — перекрёстки дорог опустели.
И тенями встают персонажи прочитанных книг
По углам тесных комнат, похожих на душные кельи.

Одиночество — волком — бросается из пустоты,
И слова из стихов о любви разрывает на слоги...
И клыками усталое сердце дерёт в лоскуты,
И в груди пробуждается чувство неясной тревоги.

Снова счётчик, незримый, считает Земли оборот,
И опять солнца диск устремился на запад с востока.
И поверить охота в премудрость — «что это пройдёт», —
И Надежда войдёт — с простодушной улыбкой пророка.

Мы для встречи повторной отыщем весомый предлог,
И сквозь пальцы песком — суета просочится, мирская.
Между нами — пространство в один телефонный звонок,
И каких-то — коротких — полшага от ада до рая.

Я дошёл до черты — за которой спасения нет,
А душевная боль превышает размер анапеста.
Между нами — дистанция в слово простое «Привет» —
Что прочтёшь между строк на конце торопливого жеста...



P.S. Из зала ожидания

Всё сложилось само собой в зале ожидания на вокзале, среди чемоданов и усталых лиц. Место, где все куда-то едут, а ты остаёшься, наблюдая, как увозят чужие жизни.

Он сидел у окна и вглядывался в темноту, будто пытался разглядеть там что-то важное. В его руке был смятый листок. Он что-то нервно строчил на полях, потом скомкал и бросил в урну.

Когда он ушёл, поддавшись на очередное объявление, я подобрал тот листок. Всего несколько строчек. Но в них — вся горечь ожидания и страх так и не сделать эти полшага.

Теперь эта боль отчасти и моя. Если встретите на вокзале человека с пустыми глазами и сжатыми кулаками — просто кивните. Возможно, это он.

Для памяти

На вокзалах продают «фирменный кофе» — горький, как невысказанное, и густой, как тоска. Не пейте его. Лучше купите билет. В любую сторону. Или просто подойдите к тому, кто ждёт, и скажите то самое простое слово — «Привет». В нём куда больше спасения.

— Хотя, возможно, с кофе мне снова не повезло.

А.Л.



(Комментарий автора: февральское одиночество и «пространство в один телефонный звонок» — возможно, самая пронзительная тема всего цикла. Этот текст сохранил ту особую интонацию, которая рождается на стыке надежды и отчаяния.)



Глава третья. ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ОЗ...

Попытка бегства. Когда реальность становится невыносимой, остаётся только искать прибежище в мире иллюзий. Но и там февраль перевирает стихи, а огонь пожирает последние корабли у причала.



ПЕРЕВРАННЫЙ ФЕВРАЛЬ

Февраль того года случился с подвохом. Он перевирал не только стихи — саму память. Ударные слоги в старых письмах проваливались в безударность, даты расползались, как чернильные кляксы.

Огонь пришёл не внезапно — он тлел годами в недописанных фразах. А потом разом охватил все корабли, что ждали у причала. Они и не могли уплыть — адресаты скрылись за грифом «Секретно», стали призраками.

В доме, где когда-то жили книги, пахло пеплом. Полки пошли на дрова. Осипшее эхо вползало под плед, пытаясь согреться.

Порой чудилось: в печную трубу улетают не искры, а несказанные слова. Они смешивались с дымом и таяли в чёрном небе, спеша в Страну Оз, где в лесу уже занесён топор Дровосека.

Он чувствовал себя последним хранителем карты, которую никто не мог прочитать. Только шкатулка надежды оставалась нетронутой.



ТАЯНИЕ

Високосный февраль переврал все стихи о любви,
Перепутал ударные слоги — и рифмы, и даты.
И огонь, охватил у причала мои корабли,
И за грифом «Секретно» укрылись мои адресаты.

В доме книг не осталось — и полки пошли на дрова,
И под плед, отогреться, вползает осипшее эхо.
И в печную трубу улетают Гингемы слова,
И в лесу «Страны Оз» зазубрился топор Дровосека.

Бал метелей ночных завершился — сезоном дождей,
И растаяли снегом вчерашним печали мирские.
И бумажные яхты поплыли по талой воде,
Такелаж подобрав — и отдавшись на волю стихии.

Вырывается мысль — из-под текста прерывистых строк,
И неспешно жизнь метит маршрут из сплошных многоточий...
И в шкатулку я прячу надежды мгновения впрок,
Чтоб однажды достать их на свет — если вдруг обанкрочусь.

Полюблю — и в труху превратится сомнений стена,
И молчанье нарушат едва различимые звуки...
И шагами бессонниц тревогу измерит весна,
И плененных тоской — из острога возьмёт на поруки.

И тогда, лишь завидев до боли родной силуэт,
Бесконечно уставший от стужи фальшивых объятий,
Прошепчу: «Может, хватит вопросов? Известен ответ!
И не нужно ни клятв на крови, ни псалмов, ни распятий...»

Ты — в душе, как тату: бесполезно срезать и скоблить,
И покоя искать, и не веровать в Miss Неизбежность...
Я не знаю, когда догорят все мои корабли,
Но я знаю — ладони, в которых усну безмятежно.



P.S. С чердака на Малой Бронной

Этот текст нашёлся в жестяной коробке из-под леденцов, за пыльным фолиантом на чердаке старого дома. Там пахло временем, сухими травами и чужой жизнью.

Коробка была полна обрывков: билет в кино на несостоявшийся сеанс, засушенный цветок, схема метро с отмеченной станцией «Октябрьская» и эти строчки, написанные химическим карандашом на обороте квитанции.

Не стал искать хозяина. Дом расселяли, вещи вывозили на свалку. Возможно, это был единственный способ спасти эти слова — дать им уплыть в чужие ладони, как тем бумажным яхтам из стихов.

Если найдёте на чердаке подобную коробку — откройте. Вдруг внутри окажется ваше давно забытое, чьё-то самое важное февральское стихотворение.

Для памяти

На том чердаке, в углу, стоял глобус с треснувшим меридианом. Кто-то старательно заклеил трещину полоской газеты с датой. Я не стал смотреть, что было в той газете. Некоторые даты должны оставаться просто датами.

— Хотя, возможно, зря. Вдруг там был ответ на все вопросы?

А.Л.



(Комментарий автора: февраль, который «перевирает стихи» — здесь впервые появляется образ Страны Оз как метафоры иного измерения. Жестяная коробка с обрывками чужой жизни стала символом всей последующей работы.)



Глава четвёртая. БЕЗОТВЕТНЫЙ ЗВОНОК...

После метели всегда тишина. Но эта была особенной — в ней не было облегчения.

Тишина после гудков. Коллектор памяти требует вернуть то, чего больше нет. Долговые расписки прошлого — совместные билеты, засушенные цветы — превращаются в обвинительный акт.



ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

Апрель пришёл не с капелью — с тихим отчаянием. Тот особый звук пустоты, что слышится сквозь дождь, когда капли отсчитывают секунды между гудками.

Он набирал номер, уже зная: трубку не поднимут. Пальцы помнили эту последовательность цифр лучше, чем собственное отражение.

В прихожей, на подзеркальнике, лежали долговые расписки прошлого: совместные билеты, засушенный цветок. Коллектор из памяти звонил каждую ночь, требуя вернуть то, чего уже нет.

Фразы, которые они не договорили, висели в воздухе. Шифр был утерян вместе с последним «прощай», сказанным спиной, уходящей в мартовскую слякоть.

Он закрывался в ванной и смотрел, как капли стекают по стеклу. Они повторяли маршрут его непролитых слёз.



ВРЕМЯ ОТЗВОНЕННОЕ

Отступает зима... На толкучке распродан весь снег,
И апрель тонкий лёд не пытает на прочность и целость.
И, превратно толкуя сплошных недомолвок подтекст,
Набираю твой номер — ругая проклятую смелость.

И вдогонку звонку рассыпаюсь осколками фраз,
И с химерой быть нужным прощаюсь в конце многоточья...
И, не видя себя в глубине твоих пристальных глаз,
Не могу прочитать засекреченный код междустрочья.

Жизнь прошла — и стучится коллектором прошлое в дверь;
Не удастся сбежать — превратилось в тюрьму бессезонье.
Кровоточат стигматы на тощих запястьях потерь,
И душевные раны зажать невозможно ладонью.

Остаётся немного — взвести до упора курок,
Без печальных речей, и надрывов, и нервных истерик...
И закрыться — да так, чтоб никто достучаться не мог,
И себе приговор не отмеренной мерой отмерить.

Бесконечность конечна — и стойкость имеет предел,
И дорогу к Голгофе осилит не всякий идущий...
Не споткнётся не каждый, узнав, что он взят на прицел,
И спасительный шанс всё исправить — досадно упущен.

На часах поцелуем Иуды две стрелки сошлись,
И на храмовый сбор три полшекеля выдал меняла.
Наш недолгий роман — это кадром застывшая жизнь,
Согревавшая наши сердца под одним одеялом...

Нескончаемый ливень стучит в окончании строк,
Я тону... В трюме течь, а все шлюпки пришли в непригодность.
Безответным остался полночный, надрывный звонок,
И на гроте свой флаг приспустил адмирал «Безысходность»...



P.S. Из телефонной будки

Этот текст родился в телефонной будке на вокзале. Той самой, из которой когда-то звонили междугородние, прижимая трубку плечом к уху и крича в хрипящий динамик: «Я тебя слышу!»

Теперь будка стояла с разбитым стеклом, а вместо телефонного аппарата внутри лежала смятая тетрадная страница. Кто-то аккуратно вырвал её и оставил, будто знал, что здесь её найдут.

На обороте — три монетки, прижатые камешком. Простые русские рубли, отполированные временем до блеска.

Я не стал их брать. Некоторые долги лучше не трогать. Как и некоторые номера — не набирать.

Для памяти

Телефонная будка пахла мокрым металлом и старыми разговорами. Таким запахом пахнет прощание, которое длится дольше, чем встреча.

— Хотя, возможно, это просто пахла ржавчина. Кто их разберёт, эти запахи…

А.Л.



(Комментарий автора: апрельское отчаяние и телефонная будка с разбитым стеклом. Этот диптих продолжает тему коммуникативных провалов, но добавляет к ней важный элемент — «коллектора памяти», требующего вернуть то, чего уже не существует.)



Глава пятая. НАД ПРОПАСТЬЮ ВО РЖИ...

От побега остались только билеты. И вопрос, который никто не задал.

Мнимый побег. Два билета до условного счастья остаются неиспользованными. Оказывается, пропасть скрыта не между людьми, а внутри — там, где когда-то билось надеждой сердце.



ДО НАЧАЛА ЗИМЫ

Они так и не уехали. Зима наступила раньше календаря — тихим утром, когда он проснулся и понял: поезд ушёл. Самый настоящий, ночной, с синими вагонами.

Билеты лежали на столе, смятые в комок. Два билета до Воронежа. Они смеялись тогда, выбирая направление наобум. «Главное — вместе», — сказала она, и он поверил.

Фарватер, который они обозначили, занесло первым снегом. Костры потухли, не успев разгореться. Он нашёл в кармане старой куртки её записку: «До начала зимы». И дату — 4 сентября.

Очки Фараманта так и остались лежать на полке в магазине — он проходил мимо каждый день.

Пропасть во ржи оказалась не между ними, а внутри него.

Осталось только многоточие.



ФАРВАТЕР

Мы уедем с тобой в «Страну Оз» до начала зимы,
И неспешно постигнем премудрость беспечности буден.
И в случайном знакомстве найдём неслучайности смысл.
И раскроем сердца — без ненужных и долгих прелюдий.

Горьковато-непрожитой осенью станем дышать,
Будет вдох ожиданием счастья безумного соткан.
И не смогут очки Фараманта* глазам помешать
Распознать безошибочно то, что виднелось нечётко.

*Фарамант — Страж Ворот в Изумрудном городе. Всем желающим попасть в город Фарамант выдавал зелёные очки, чтобы гостей не «ослепило великолепие Изумрудного города» (прим. автора)

Я тебе подарю все богатства мятежной души,
Безграничную кротость и страстность возвышенной строчки.
Мы по краю минуем ту пропасть, что скрыта во ржи,
Многоточие выбрав взамен разделяющей точки.

Обозначим фарватер, в ночи разжигая костры,
И в друг-друге умрём — без неловких и грустных прощаний.
И холодный сентябрь безутешно заплачет навзрыд,
И прискорбие дат календарь оборвёт без терзаний.

Мы у райских ворот не найдём на посту часовых,
И в груди растечётся теплом безграничная нежность.
И на кончиках пальцев волной запульсирует стих,
И не будет в тех строфах намёка на фальшь, безнадежность.

Ты коснись меня взглядом — тревогу помножив на ноль,
И проникни в пространство разбитого надвое сердца.
И «походкою лунной» уйдёт одиночества боль,
Без высоких речей, и псалмов, и аят иноверца.

Мы с тобой загадаем желанье одно на двоих,
Без досмотра и пошлин минуем полсотни таможен.
И за счастьем сбежим до прихода туманов седых,
И назад — «во вчера» — никогда возвратиться не сможем...



P.S. С вокзала

Этот текст нашли в камере хранения на Киевском вокзале. Две сумки стояли там с сентября, оплаченные до конца года. Когда их вскрыли, внутри оказались только эти стихи и два неиспользованных билета до Воронежа.

На обороте одного билета — её почерк: «Мы всё успеем». На обороте другого — его: «Успеем ли?»

Сумки отправили в архив невостребованных вещей. Стихи — в этот диптих.

Для памяти

Вокзал пахнет надеждой и одиночеством. Первое выдыхается быстрее.

— Хотя, возможно, это просто пахли булочки из вокзального буфета. Кто их разберёт, эти запахи…

А.Л.



(Комментарий автора: несостоявшийся побег и два билета до Воронежа. Здесь впервые появляется тема несбывшегося, которая будет развиваться в последующих текстах. Образ «пропасти во ржи» получает новое прочтение.)



Глава шестая. ИДОВСКИЕ АЛЛЕИ

Осень пришла не с листопадом — с первым выстрелом в бескровной войне.

Бескровная война. Слова становятся разведкой, паузы — ничейной землёй. Осень плачет громче ребёнка, а в опустевшем доме остаётся только вырывать любовь из души.



БЕСКРОВНАЯ ВОЙНА

Война началась в тот момент, когда они перестали слышать тишину между словами. Не громкая, с выстрелами — та, что тише шёпота, где каждый взгляд становится разведкой, а пауза между фразами — ничейной землёй.

Он стоял у окна и смотрел, как осень плачет громче ребёнка. Может, потому что у детей есть право на слёзы, а у взрослых — только на туман.

Он вырывал любовь из души, как страницу из книги. Получалось неровно — оставались клочья, чернильные пятна. Хотел остыть Хиросимой, но получалось проще — пустым местом за столом, где когда-то ставили второй стакан.

Дом стал окопом. Он поднимался с колен, но не мог найти дорогу назад.

Оставалось только черпать темноту из колодцев зрачков и идти по тёмным аллеям, собирая покрасневшие листья.



ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ

Ночь изъедена страхом, как ржой жестяной дровосек.
Словно пульс, белый саван тумана разорван и тонок,
И скрывает глаза за опухшими тучами век
Осень, ливнем всплакнувшая громче, чем малый ребенок.

Я от фальши в словах изнемог и хочу тишины.
Вырываю любовь из души, как из книги страницу,
И мечтаю ожить после нашей бескровной войны,
И остыть Хиросимой, собрав своё «Я» по крупицам.

Из окопа подняться с разбитых до крови колен
И не ждать, когда время затянет сомнений ожоги;
И в себе не плутать пилигримом в удушливой мгле;
И в потерянный рай отыскать указатель дороги.

Но, покинув свой дом, одиноко бреду не туда,
И мерилом не тем на лету всё вокруг измеряю.
И боюсь, что однажды нагрянут в наш край холода,
И в безликой толпе силуэт твой навек потеряю.

От меня до тебя — бесконечность из тысяч звонков,
Из отчаянных «SOS», что уставшее сердце отбило.
Мне бы лишь зачерпнуть темноту из колодцев зрачков,
Повторившись с тобой из того, что исчезло, но было.

И отправиться вновь в незаконченный ранее путь —
Собирать покрасневшие листья по «Тёмным аллеям».
Написать «никогда», но влюбиться опять… И рискнуть,
И поставить ва-банк, от предчувствия встречи хмелея.

Мы проводим на алый закат улетающий клин
И простимся с остывшей звездой эмигрантского лета.
Не найдём для разлук и печалей весомых причин
И, поверив в судьбу и надежду, дождёмся рассвета.



P.S. Из парка

Эти строки нашли в старой беседке в парке Горького. Кто-то аккуратно положил исписанный лист между страницами бунинских «Тёмных аллей», оставленных на скамейке.

Книга была мокрой от дождя, чернила расплылись в причудливые узоры, словно сама осень пыталась дописать то, что не договорил автор.

Я не стал искать хозяина книги. Возможно, это был тот самый пилигрим, заблудившийся в удушливой мгле.

Для памяти

Осенние парки пахнут влажной листвой и несбывшимися надеждами. Иногда кажется, что каждый опавший лист — это чья-то невысказанная фраза.

— Хотя, возможно, это просто пахнет грибами и сырой землёй. Но кто знает наверняка?

А.Л.



(Комментарий автора: осенний парк и «бескровная война» — возможно, один из самых психологически точных текстов цикла. Диалог с Буниным здесь не случаен: традиции русской психологической прозы становятся важным ориентиром.)



Глава седьмая. ОТКРЫТАЯ ДАТА

Маршрут в Никуда. Трамвай №6 увозит в страну, которой нет на картах. Там весна не похожа на весну, а на перронах из прощаний складывают оригами.



НИЧЕЙНЫЙ ОКТЯБРЬ

Октябрь затянулся, как плохой спектакль. Он остался один в пустом театре, где время потеряло счёт.

На столе лежали белые фишки — те, что остаются, когда все козыри разыграны. Они отсчитывали секунды до зимы.

Он считал дни до некой «открытой даты». Не той, что в календаре, — той, что существует где-то между вчера и завтра. Где поезда ещё не ушли, а билеты действительны в обе стороны.

Он садился в трамвай и ехал в «Никуда». В том трамвае пахло мокрым сукном и несбывшимися планами, а за окном мелькали огни страны, которую на картах обозначали странным словом «Оз».



ПОЛУСТАНОК «МЕЧТЫ»

Послезавтра, по сводкам секретным, наступит зима,
И летят календарные сутки, как желтые листья.
Удила закусив, время мчится, не слыша команд,
И к обрыву меня приближает размашистой рысью.

За душой — ни копейки, и нет в «рукаве козырей»,
И лежат на сукне исключительно белые фишки.
Я застрял навсегда в бессердечном, пустом октябре,
И мечтаю забыться, — октябрь – это личное слишком.

На небесной палитре погасли ночные огни,
И нервозно мерцает в открытом окне сигарета.
И на землю роняются пеплом сгоревшие дни,
И секунды вливаются болью в минуты рассвета.

Ухожу, выбирая трамвайный маршрут в «Никуда»,
Где весна на весну не похожа, и вьюги — до лета.
В том краю по ночам звонче сердца стучат поезда,
Оставляя на память в душе два плацкартных билета.

У страны той на картах название странное – «Оз»,
Чтоб её обойти — целой жизни окажется мало!
Там зима – не зима, холода и мороз – не всерьёз,
И не слышится грусть в голосах на платформах вокзала.

Там красавица осень разносит букеты цветов,
И перроны плетут из прощаний и встреч оригами.
И в толпе из случайных прохожих не молвит никто
Про беспутное счастье, которое ходит кругами.

Виртуальные чувства на ощупь наводят мосты,
И, боясь опоздать, мы спешим на рубеж невозврата,
Где экспресс отправления ждёт к полустанку «МЕЧТЫ»,
А в билете надежды любовью — «открытая дата»...



P.S. Из трамвая №6

Этот текст нашли в трамвае, следующем по маршруту «Вокзал — Никуда». Кто-то оставил исписанный блокнот на сиденье, прижав его белой фишкой.

В блокноте были стихи и одна настоящая трамвайная карточка с просроченной датой. Кажется, её купили как раз в том октябре, когда всё пошло не так.

Я не стал сдавать находку в бюро. Некоторые вещи должны продолжать свой путь — пусть даже в кармане незнакомца.

Для памяти

Трамвай пахнет одиночеством и мокрым асфальтом. Иногда кажется, что все они едут в одну и ту же страну — ту, что на старых картах обозначали как «Оз».

— Хотя, возможно, это просто пахнет махоркой и осенней сыростью. Но разве это не одно и то же?

А.Л.



(Комментарий автора: октябрьский трамвай №6 и маршрут в «Никуда». Этот диптих развивает тему пространственных метафор, выводя её на новый уровень — от конкретных мест к абстрактным локусам души.)



Глава восьмая. НИСХОДЯЩИЕ ОКТАВЫ

Музыкальная метафора. Они искали друг друга по нотам старой симфонии. Но теперь слышны только отдельные звуки, а тишина между нотами становится всё гуще.



ИНТЕРВАЛ МЕЖДУ НОТАМИ

Они искали друг друга по нотам, что остались от старой симфонии. Той, что когда-то звучала так громко, что заглушала прибой. Теперь слышны были только отдельные звуки.

Он перебирал свинцовые клише — те, что штамповали воздушные замки. Ровные, совершенные в своей безжизненности. Руины оказывались живее: в них хоть трещины были.

Он пытался сосчитать, сколько боли помещается в нисходящую октаву. Не по нотам — по тому, как тишина между ними становится всё гуще.

Осень торговала снежным крошевом с колёс. Мороз разрисовывал город, но красота эта была холодной. Как ноты, спускавшиеся вниз по октаве, теряя тепло.

Надежда ушла по-английски — не хлопнув дверью. Просто перестала отвечать на звонки.



ТОНАЛЬНОСТЬ РАЗЛУКИ

Мы искали друг друга по нотам, звучащим в душе,
И, не слыша прибой, разбивались о рифы рутины.
Штамповали воздушные замки свинцовым клише,
Но они, обветшав, всякий раз превращались в руины.

Сколько входит в набат тишины нисходящих октав?
Сколько боли и страсти в стихах на обрывке страницы?
В сотый раз переплавить наполненный нежностью сплав?
Или льдом остудить, чтобы счёт достигал единицы?

На вопросы простые не будет ответов простых,
Можно только гадать — и неясностью сердце тревожить.
Согласимся на «МЫ» вместо «Я» и упрямого «ТЫ»,
Иль друг другу навстречу пройти — и полшага не сможем?

Сдам химеры без торга в оплату несметных долгов,
И бессмертной души соглашусь на продажу в убыток,
Чтоб извлечь из загашника тройку несказанных слов,
И любимой шепнуть про любовь — пару фраз не избитых.

Снежным крошевом осень со скидкой торгует с колёс,
И мороз красит город мелками бисневой пастели.
И, не в силах принять отрешенность холодную звёзд,
Брошу крылья иллюзий к изножью остывшей постели.

В оперении белом застряла наветов смола,
А в глаголах «любить» и «мечтать» изменилась модальность.
Не простившись ни с кем, «по-английски» надежда ушла,
И в симфонии чувств зазвучала разлуки тональность.

В опустевшей душе одиночество просит приют,
И тоске непроглядной найти невозможно мерило.
От тебя до меня — бесконечность летящих минут,
От меня до тебя — лишь мгновенье, что с вечностью слилось...



P.S. Из старого рояля

Эти строки нашли в старом пианино, которое стояло в заброшенном доме на окраине города. Кто-то аккуратно положил исписанные листы между струн, словно боясь, что они зазвучат без спроса.

Ноты были вложены не как попало, а в порядке — от до-диез-минора до си-бемоль. Кто-то готовил эту партитуру к исполнению, которого не случилось.

Рояль был расстроен, клавиши пожелтели от времени. Но когда случайно задевали струны, они издавали звук — тот самый, что бывает в нисходящих октавах, когда нота медленно угасает, не дойдя до конца.

Между струн застрял маленький голыш — гладкий, отполированный временем. Я не стал его выбрасывать. Сунул в карман и забыл. До следующей главы.

Для памяти

Старые рояли пахнут пылью и несыгранными сонатами. Говорят, в каждом из них живёт хотя бы одна нота, которая так и не прозвучала.

— Хотя, возможно, это просто пахнет старым деревом и забытыми нотами. Но разве есть разница?

А.Л.



(Комментарий автора: музыкальная метафора нисходящих октав позволила говорить о душевных состояниях на языке физических законов. Старый рояль в заброшенном доме стал идеальным символом угасания.)



Глава девятая. ФИЛОСОФИЯ КАМНЯ

Камень в кармане нагрелся от тепла руки. Он вынул его и посмотрел на свет. Ничего особенного. Просто камень. Как и всё остальное.

Расколотый мир. То, что казалось вечным, рассыпается с глухим стуком. Остаётся только философия камня — принимать любую форму, но не менять сути.



ФИЛОСОФИЯ КАМНЯ

Мир раскололся — не со звоном, с глухим стуком, каким падает на пол гипсовая ваза. Осколки разлетелись так далеко, что собирать их было бессмысленно.

Он перебирал эти осколки: острые — обрывки фраз, гладкие — отполированные временем. Философия камня проще человеческой: камень принимает любую форму, но не меняет сути.

Заколдованный замок их отношений исчез не вдруг. Сначала просел фундамент. Потом поплыли стены, и прилив доделал своё дело. Осталась только пыль, впитавшая когда-то произнесённое слово «МЫ».

Он пытался найти дорогу назад. Но Wizard of Oz объявил карантин, и все билеты оказались просроченными.

Иногда ему казалось, что он чувствует её прикосновение. Но это было лишь эхо.

Мотылёк в песочных часах замер — не потому, что время остановилось, а потому что больше некуда было спешить.



КЕЛЬТСКИЙ КРЕСТ

Унеслись с листопадом обрывки изношенных фраз,
И полночной строке, как знамению, хочется верить.
И вернуться назад возникает лукавый соблазн,
Хоть расколотый мир, словно вазу из гипса, не склеить.

Заколдованный замок исчез, — торжествует прилив,
И волной набежавшей разбиты химер равелины.
Слово «МЫ» философию камня впитало в пыли,
Но, высот не достигнув, распалось на две половины.

Нам дорогу в потерянный рай не удастся найти,
Слишком поздно на поезд за счастьем бронировать место.
И The Wizard of Oz объявил на любовь карантин,
И сбежать невозможно за рамки стопы анапеста.

Попрощаюсь с тобой — долгим эхом скупых телеграмм,
За любовный мираж заплатив платежом староверца.
Приложи свою руку спасеньем к иссохшим губам, —
Для меня твоя нежность, как вдох перед выстрелом в сердце.

Я в толпе многоликой твой взгляд отыскать не могу,
И пронзает тоска, будто холод объятий Иуды.
За ушедшие чувства в каноне свечу разожгу,
И почти не умру, — только больше влюбляться не буду.

Прикасания пальцев поймаю в бессвязном бреду,
И свой пульс отсчитаю по тактам «Бродвейского блюза».
И запрусь на щеколду в своём персональном аду,
Зажимая в руке обесцвеченный фантик иллюзий.

Мотыльком замирает мгновенье в песочных часах,
В те же воды вступить никогда не получится дважды.
Нас с тобой за любовь распинают на кельтских крестах –
Этот праведный мир не для нашей мучительной жажды...



P.S. С развалин замка

Эти строки нашли в старой каменной кладке на окраине города. Говорят, здесь когда-то стоял замок — не настоящий, конечно, а тот, что строят из воздуха и обещаний.

Камни были исписаны словами. Не всё разборчиво — дожди и время сделали своё дело. Но кое-где угадывались фразы: «расколотый мир», «обрывки фраз», «две половины».

Среди надписей — одна свежая, не затёртая временем. Будто кто-то вернулся через годы и добавил ещё одну строчку. Я не разобрал, что там было. Карандаш почти стёрся.

Я не стал восстанавливать замок. Некоторые руины должны оставаться руинами — как напоминание о том, что даже самое прочное может рассыпаться в пыль.

Для памяти

Каменные развалины пахнут временем и несбывшимся. Говорят, если приложить ухо к камню, можно услышать эхо тех слов, что когда-то произносили здесь.

— Хотя, возможно, это просто ветер свистит в трещинах. Но кто возьмётся это проверить?

А.Л.



(Комментарий автора: расколотый мир и кельтский крест — здесь философская составляющая цикла достигает своей кульминации. Сравнение человеческих отношений с философией камня оказалось удивительно продуктивным.)



Глава десятая. СОРАЗМЕРНОСТЬ ДУШ

Рубикон. Мосты сожжены, кредит ожиданий исчерпан. Последняя попытка найти общий масштаб для двух вселенных.



РАВНОДУШИЯ ПЯЛЬЦЫ

Мосты нужно было сжигать. Не яростно — тихо, как подгнившие опоры, что сами просятся в огонь. Он стоял у реки и смотрел, как дым поднимается к ночному небу — прозрачный, будто сгорало что-то ненастоящее.

Страховочный фал он отвязал ещё утром. Теперь можно было сорваться с каната — не в пропасть, а просто на серый снег.

Кредит ожиданий был исчерпан до последней копейки. Он зашёл в секонд-хенд и сдал веру в лучшее. Её взвесили на ржавых весах и положили на полку между плюшевым зайцем и треснувшей вазой.

В погорелом театре заколотили дверь. Не гвоздями — равнодушием. Он пытался доиграть пьесу, но слова застревали в горле.

Иногда ему казалось, что он — та самая десятка надежд, что выпала из колоды. Гордиев узел разрубили острым словом — тем, что когда-то казалось ласковым.

Но в чёрной бездне её зрачков всё ещё хотелось утонуть. Не чтобы умереть — чтобы наконец почувствовать: две души могут быть соразмерны. Хотя бы на мгновение.



РУБИКОН

Все мосты за спиной, до опор отсыревших, сожгу,
И страховочный фал отвяжу от скобы карабина,
И, сорвавшись с каната, раскинусь на сером снегу,
Отраженью себя по очкам проиграв поединок.

Без остатка истрачен кредит ожиданья чудес,
И, в метель согревая дыханьем озябшие пальцы,
Веру в лучшее сдам в секонд-хенд — «не торгуясь вразвес»,
И мечты полотно затяну в равнодушия пяльцы.

В погорелом театре крестом заколочена дверь,
И потерян кураж доиграть феерически пьесу.
Я внесён тобой в список твоих безвозвратных потерь,
Папа Римский по нам не прочтёт покаяния мессу.

Из колоды на стол выпадаю десяткой надежд,
Жаль, фатальности джокер сильнее червовых иллюзий.
И разбуженных чувств беспощадно подавлен мятеж,
Острым словом разрублен неясности Гордиев узел.

У каталы-судьбы лишний туз козырной в рукаве,
И «взапуски метать» она ищет, настырно, предлоги.
Опрометчиво очень — «без вести» пропасть в ноябре,
И блуждать одному, и не ведать обратной дороги.

Ты меня не гони — сердце будто замёрзло в груди,
Наша нервная повесть минула сюжета экватор.
И, поспешно все точки над «i» расставлять, подожди,
Не готов эпилог — в тексте жизни полно опечаток.

В жёстком ритме неоновых точек-тире городов,
Потеряться боюсь, растворившись в печали безмерной.
И хочу утонуть в чёрной бездне бездонных зрачков,
Перейти Рубикон — и почувствовать душ соразмерность...



P.S. С горящего моста

Эти строки нашли на перилах старого моста. Кто-то аккуратно прикрепил исписанный лист к прогнившей доске.

Мост должен был сгореть — его давно признали аварийным. Но он стоял, как стоит всё, что уже умерло, но не хочет падать.

Я не стал снимать листок. Пусть сгорит вместе с мостом — некоторые слова должны исчезать без следа.

Через неделю я снова прошёл мимо пепелища. Кто-то положил на обгоревшие доски полевой цветок. Самый обычный, василёк. Я не знаю, кто это сделал. Может, она. Может, другой такой же, как я. Может, никто — просто ветер принёс семечко.

Василёк продержался два дня. Потом завял.

Но он был.

Для памяти

Горящие мосты пахнут смолой и несдержанными обещаниями. Говорят, если долго смотреть на огонь, можно увидеть все перекрёстки, которые ты когда-то прошёл мимо.

— Хотя, возможно, это просто дым щиплет глаза. Но разве это не одно и то же?

А.Л.



(Комментарий автора: завершающая глава повести возвращает к началу — к теме опрометчивых шагов. Но если первый текст был о предчувствии, то этот — об итоге. Горящие мосты и Рубикон становятся точкой сборки всего путешествия.)



АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

(последний привет из страны литературных штампов)

Да-да, я знаю. Вы уже заметили, что все постскриптумы в этом цикле написаны как будто одним почерком.

«Эти строки нашли...» — классика жанра! То в трамвае №6, то на перилах моста, то в старом рояле. Как будто в нашем городе работает специальный литературный мусорщик, который собирает по обочинам только рифмованные признания.

«Я не стал...» — обязательно с драматической паузой. Не стал сдавать в бюро находок, не стал настраивать инструмент, не стал восстанавливать замок. Потому что, конечно, проще сделать глубокомысленное лицо и отпустить в свободное плавание чужую душевную боль.

«Говорят...» — любимое вступление для псевдо-народной мудрости. Удобно, когда можно списать всё на мистику и не нести ответственности за метафоры.

А этот фирменный приём — «Хотя, возможно...» — с последующим «разве это не одно и то же?»! Настоящая палочка-выручалочка для тех, кто хочет сохранить загадочность, но при этом подстраховаться на случай критики.

Но если серьёзно — эти постскриптумы стали такой же частью путешествия в Страну Оз, как и сами стихи. Они создают тот самый мостик между вымыслом и реальностью, где читатель может сам решить: то ли это художественный приём, то ли я и вправду такой невезучий.

Последний штрих

Кстати, этот комментарий тоже был найден — в кармане старого пальто, купленного в том самом секонд-хенде, где когда-то сдали веру в лучшее. Лежал аккуратно сложенным между потрёпанным блокнотом и сломанным карандашом.

Не стал его выбрасывать. Вдруг пригодится для следующего цикла?

— Хотя, возможно, я его просто сам там оставил для красного словца. Но разве это имеет значение, когда так красиво получается?

Ваш неизменно аутентичный
(или всё же нет?)
А.Л.



ПОСЛЕСЛОВИЕ

Десять глав-диптихов — четыре года пути. Все тексты сохранили свою первоначальную форму, как сохраняют дорогие сердцу письма. Возможно, в этих строчках вы узнаете что-то своё — ведь все мы, в конце концов, ищем свою Страну Оз.

А.Л.
Декабрь 2024