Оцепенелое восстание

Холод, на небе ледяное полотно,
Замёрзла плоть моей кисти — Художник без палитры с чувством поэзии внутри!
Ртутная слеза, простившись с холстом исчерченных темниц, пролившись по стуже до края заледенелой земли, опробовала сладкое вино;
Моё нутро витает в немощности испытываемого кризиса, что превратил числа времени в остужающие примеси — прискорбно растащили этюдники Потусторонние Жюри.

Писклявый визг Надгробных Стражей четвертует звуки Палачей — их взор морозит хладом, превращая в статуи всех к ним не приравненных.
Сирены, искоса маня страстных путников ядовитого ущелья, заточают в плен, в объятиях нежности любя, сковывая бесславных сущностей в тщеславных играх.
Скулых коршунов виток подбирает тухлости чёрствого хлеба — живым противится, Игральщик на весах бросает кости — не выигрывается, царит в крае неразбериха.
Заплечный Мастер холодным смехом без дыхания усмехается, цепи до пола свисаются, нема судьба: её воли не видается, ни одного деяния не совершается, мир в состоянии бесконечности склоняется довольно тихо.

Заморозки статикой, Заплечный Мастер секирой шалой для страдания отсекает неправильное от правильного, забирая всё своё отвратное;
Удостоверяется покорность засохших разумом и близких к ним созданий, вымещается злоба за веки переменчивого существования, среда таит злорадное.
Отслоившись, верное теперь в огне, заледенело сердцем всё убогое — подступило с данью и поклоном с независимыми богемами;
Даруют дар окостенелого достатка неживым смиренным и их придаткам Жрицы склепа с диадемами.

Вдруг, на краю обрыва, кровью нарисовав свой собственный портрет, отколовшись, отделившись, возродился Истинный Поэт!
Жрицы спохватились мигом! — не было такого миллионы лет: собрали нежить всех краёв, зачаровали пустыри, открыли изношенный завет, что не терпит ни единый свет!
Каждый, отдав рубец, в нервной трёпке не замедлил преклониться пред табу столетних лет — не пустить к появлению пробудившийся полусилуэт!
Игральщик, не поверив, что был выточен портрет, бросил кости, скаля когти — выпал чистый свет, Жрицы, схватившись за диадемы, завопили: «Извет, извет!»

Махнув косой, трауром завладел контроль, Чёрный Всадник устремился к центру, где разразился непокой!
Диадемы Жриц да засияли, Сирены сладостью ликовали — пал их взор на сохранение цепи мироздания чумовой бедой:
Сплотили миры властью! Приказали сохранить застой! Требовали затмить дорогу края — дать путь намеревающемуся Всаднику с окоченевшей бездыханной косой!
Просочившись сквозь дебри плоти, сущностей, скребя, снизошёл ударом грома, раздробив на части горы — застыло нёбо Его ледяной ходьбой!

Внушая чёрным страхом, забирая плоти взмахом, пробрался к краю небывалому; не зная чести, доблести, призвания, удушил беспрекословного призрачного коня.
Своим вельветом палым со вкусом колотой раны и обжигающими шрамами, сверкнув косой, раздвоил обрыв казня.
Оболочка силуэта, взяв палитру с того света, истекла натурой отбывания своего заслуженного наказания — мечтала видеть дивные сады:
Среди затемненного края, нарисуя благоденствующие ростки, Художник возомнил своим старанием создание новой окраины, где будут восходить цветы!

По стенкам края раздвоенного клифа пролилась смешанная с кровью разноцветная палитра —
Краски тёмные устремились к своим заядлым мастерам, что ненасытно хлыщут телесами, видя ни единого конца кровопролитным берегам!
Ни звена, связывающего линии страдания, ни звона коршунов не слышится — надулись красными пузырями земли потустороннего мира.
В тумане гнили, на обрыве, Художник ухватился за тайную могущественную силу — отщепив часть плоти от земли, проблеснул лик утончённой кисти, осветляя зависть лоскутам!

Началась пророчественная битва, зазвенели ритуальные колокола; очистила заледенелую реку от своей студёной кабалы безжалостная мгла!
Взмах косой отразился о холст творения провидения — заплескали Всадника переливающиеся колоритные масла,
Штрихом по холсту прикосновением кисти — да воцарилась атмосфера Пира Валтасара в искомых дальних сердцевинах!
Раз — по полотну прошла рука, два — и изменилась цветом подлинная земля — завеяло нерадивым актом от синих, страшных льдин!

Нарисовав эмблемы лаком, обведя их танцем танго, Художник увековечил истинность стихов!
Чёрный Всадник преклонился пред чёрным даром, прогнившим гнилью изнутри, с червями склизкими на пару, иссыпанный вопиющими кошмарами, рассёк портрет на грани —
Мелкие частички косной ткани зашипели: «прочь, Поэт!» Без зеницы грозно посмотрев, Всадник втоптал остатки красок в землю бесконечных льдов,
Но, Художник, расковав эоны снов, вильнул палитрой по палому вельвету, раскрасив нити яркими пигментами — мир замер в ступоре нирваны…

Художник положил величественную кисть… У реки остервенелой растеклась могущественная сила:
Тысячи эскизов на спине от тысячи историй на холсте записанных отслоились — натура ласково простила…
На коленях пред восходом, устремившись с небом в путь, пустил Он краски по истоку — настало время круги совести разомкнуть!
И, растаяв, холод в сердце устремился улетать — далеко, без перьев, резко — навсегда заклялся ускользнуть!

И растворились палитры в полотне безжалостно том рваном, и отпустил эскизы в синие воды; счастливо рисовав собой Он отдал красоту любви, Он простился, Он отдал краску; посмотрел в зарницы на прощание…
Распростёршись к берегам, Он слился с буйным океаном; наконец-то, то, что сковывало художественные чемоданы, освободилось; оставил на земле свои писания…
Те строки были на холсте палитрой красно-талой разукрашены в преддверии неизбежного создания —
Настало время пробудиться! Настало время воздаяния из полотна ледяного сна, пробудившего восстание — отпустить в нескончаемые блуждания искусного Художника стенания, даруя дарования…