Не отрину

Я выросла в доме, где пол не скрипит —
он шепчет.
Там что-то живое под досками спит
и мечется в вечере.
И мама крестила дверные углы,
но я подходила босая к доске половицы,
смотрела в ту щель, где ни света, ни мглы,
а только чьи-то ресницы.

Не Божьи — другие. Густые, как мох,
что тянется снизу по стенке сырой.
Я слушала этот подпольный вздох,
и он становился сестрой,
и братом,
и нянькой с гнилым животом,
что пела мне песню навзрыд
о том,
как солнце встаёт с перерезанным горлом,
а вечером падает в сон
за шторой.

Вся жизнь моя — ком под половицей,
скомканный, детский, с торчащей страницей
из книжки, где Бог рисовал светлячков,
а вышли — глазницы чужих старичков.

Я ночью не сплю. Я сижу на краю
и ноги спускаю в родную низину.
Там корни мои. Я их не признаю,
но знаю — я их не отрину.
Они шевелятся, как черви в земле сырой,
и тянут обратно — туда, где покой,
но не тот, что с иконкой под детской подушкой,
а тот, где молчат,
захлебнувшись болотной лягушкой.

А утром — опять образа,
и лампада теплится еле-еле.
И мамины мокрые, в страхе, глаза:
«Опять ты во сне шевелилась в постели?»
А я не во сне. Я там просто была,
где дом мой стоит на костях и корнях,
где я — не ребёнок, а просто зола,
что сыплется в щели на спящих конях
подпольных.

И Боже мой, если Ты видишь тот низ —
прости мне молчание это.
Там такая хтонь, что молитва, как лист,
сгорает до пепла и света.
Но руку Твою, что пронзает пол,
я чувствую кожей сквозь сон и золу.
И, может, когда-нибудь я прорасту
не вниз, в пустоту,
а к Тебе, на свету,
живою.