Спасибо, что ты есть во мне

Любовь моя — сложный, долгий звук,
натянутый от темени до пят.
Я знаю, Ты всё слышишь, каждый стук
моих неловких, спутанных тирад.
Но хуже, чем когда кричу во тьму, —
молчание, в котором я бреду
не к Твоему, а к своему уму,
и в нём, как в липком сером льду,
сворачиваю.

Вот тут — налево, в суету и быт,
в обиды мелкие, в неправый суд.
А Твой призыв — он так во мне звенит,
что жилы на висках едва не рвут.
Я слышу. Я правда слышу этот зов!
Но что-то (страх? гордыня? просто лень?)
опять смыкает тысячу засов,
и я смотрю, как гаснет Твой сиреневый,
вечерний день.

И горечь — нет, не горечь, жгучий стыд,
как соль на рану, сыплется в меня:
зачем же Тот, Кто всё во мне простит,
опять глядит с закатного огня,
как я, юродствуя, сбиваю шаг,
как не на Твой, а на кривой маяк
так не уверенно веду свой утлый струг?
Я не могу смотреть в Твой свет без мук.
Я каюсь.

Но Ты — о, чудо странное — молчишь.
Не бьёшь по пальцам, не смыкаешь век.
Ты просто в сердце, как ребёнок, спишь,
мой невозможный, кроткий Человек.
И я, устав от беготни шальной,
прижавшись ухом к теплой тишине,
вдруг слышу: Ты по-прежнему со мной.
Ты никуда не уходил вовне.
Ты ждал во мне.

И за великую, немую эту милость —
что Ты не бросил, даже когда рвалась
та нить, что от Тебя ко мне светилась, —
я благодарна. И сейчас, молясь,
я не прошу — я лишь дышу Тобой.
И этот выдох, сбивчивый, простой,
как поцелуй сквозь штору дождевую…
Господь, прости, что я бичую
Душу пустотой.
Прости, что я сворачиваю в боль,
когда Ты держишь за руку с лихвой.
Спасибо, что Ты есть во мне.
Что ты всегда со мной.