Лермонтов и Платон в немецком лабиринте...

Эпиграф: Настоятельно рекомендуется, в философском цирке, Лермонтова Шарикову - не предлагать

 
Работая над переводом двухтомника Мартина Хайдеггера «Ницше», я поймал себя на неожиданной ассоциации. В контексте хайдеггеровского разбора ницшеанской метафизики в памяти всплыли знаменитые строки: «Белеет парус одинокий / В тумане моря голубом». Этот образ стал для меня точкой сборки проблем, которые схоласты и философские публицисты предпочитают обходить, избегая конкретики в своей вербальной энтропии.

 
 Платон: Techne и истина

 
Для понимания этого образа необходимо вернуться к Платону. У древних греков не было понятия «искусство», но было techne — знание дела, мастерство производства. В «Государстве» Платон рассматривает художника именно как техника, чьё мастерство направлено не на сущее, а на создание видимости. Если мастер-парусник создает вещь, исходя из её назначения, то поэт или живописец лишь воспроизводит облик вещи.
Генезис лермонтовских строк подтверждает этот тезис биографически. В 1832 году в Петербурге 17-летний поэт, не имея морского опыта, создает акварельный эскиз — кабинетное упражнение, где использует белила для создания контраста на бумаге. Затем он совершает прямое заимствование строки у А. Бестужева-Марлинского. Это чистый платоновский симулякр: «копия копии» (ключевой термин постмодернистской философии, который означает изображение, копию того, чего на самом деле не существует). Здесь используется технический приём для того, чтобы зафиксировать в восприятии «белое» там, где физическое, суть процесса, указывает нам на выцветание ткани и оптическую некоторую серость в тумане.

 
Ницше: Ужас перед истиной

 
В первом томе «Ницше» Хайдеггер разбирает главу о ницшеанском переворачивании платонизма» и используют его цитату 1888 года: «У нас есть искусство, чтобы мы не погибли от истины».
Истина для Ницше безобразна. Прямая встреча с миром, где парус на самом деле выцвел и объективно сереет в тумане, может вызывать — ужас. Чтобы жизнь не оцепенела от этой серой правды, человек выбирает «ложь» искусства как спасительное «встречное движение». Парус «белеет» вопреки физическому восприятию только потому, что воля субъекта в своем восприятии сильнее, чем факт.

 
Хайдеггеровская игра: Заброшенность и Событие

 
Если бы Хайдеггер прочел Лермонтова, он бы вывел парус из области технического средства передвижения. Для него парус — это не инвентарь, а Событие (Ereignis). Здесь проявляется фундаментальная заброшенность (Geworfenheit): парус не выбирал этот туман и это море, он всегда уже обнаружен внутри этой стихии как своего In-Sein (В-Бытии).
В хайдеггеровской игре «белеет» выступает не как описание цвета, а как глагольное существительное присутствия Dasein. Парус, заброшенный в безразличный хаос, становится точкой несокрытости (Aletheia), которая понимается Хайдеггером как истина. Именно она дает парусу, туману и морю обрести свое имя в просвете бытия, превращая объективную серость мира в феномен присутствия.

 
Неожиданное послесловие

 
Не успел я «эмоционально остыть» от моих рассуждений о «серости в банальном, но реальном» и «белости в гениальном, но ложном», почему-то вспомнилось не менее знаменитое, но уже ленинское: «объективная реальность дана нам в ощущениях».

«Спокойно»- тихо сказал я сам себе. Чего не скажешь для красного словца! Ленин скорее имел в виду совсем другое. Объективная реальность дана нам не только в ощущениях, но и в мышлении — и отражается в результатах этого взаимодействия. Если убрать из этой формулы обязательный примитивный материализм, то перед нами останется чистый Хайдеггер.

 
По сути, Мартин Хайдеггер — это такой себе «ленин без материи». Его философия делает ровно то же самое: она берет этот лермонтовский парус, который на самом деле — серая, выцветшая материя, и директивно превращает его в «белеющее событие». Для него не интересна физика ткани, а важнее оптические фокусы реальности, ему важно само Dasein. Это радикальный захват реальности: неважно, что там «на самом деле», важно, как мышление захватывает нас в языке, обнаруживая мир внутри нашего присутствия.
Хайдеггер просто довел эту софистику до совершенства, заменив грубую материю изощренным интеллектуальным аппаратом. В итоге, переводя его тексты, я чувствую, что перевожу протокол того, как человеческая мысль пытается закрасить белилами пустоту, называя это «бытием». Парадокс в том, что искусство как раз и занимается этим закрашиванием ненужных ему картинок нашей реальности.