Бушерон. Занзибарская ваниль

Пошла уже третья неделя с тех пор, как нескончаемые серые дожди превратили Питер в сплошной калейдоскоп: мокрых витрин, слепящих бликами уличных фонарей, плачущих окон, размытых неоновых огней и бесконечной вереницы искрящихся автомобильных фар.

Всё это сливалось в единый, непрерывный поток воды и света — куполов тёмных восьмигранных зонтов, длинных пальто, плащей и мягких уютных шарфов…

Словно празднуя окончательную победу эксцентричной, чуть капризной, таинственной дамы с налётом романтизма и бледным, почти чахоточным лицом — осени, хозяйки дождей и здешних мест.

Парадные, словно повинуясь какому-то неуловимому инстинкту, подёрнулись налётом необъяснимой грусти и осенней хандры. Резко хлопали от налетевшего ветра-хулигана и промозгло ёжились от сырости, веявшей снаружи.

Им вторили старые окна, мигая своими тусклыми глазами в колодцах питерских дворов. А дворцовые витражи на набережных то вспыхивали, то угасали, утопая в серо-серебряной невской зыби.

И через мгновение всё словно исчезало.
В кромешной дождевой мгле. Почти в тумане.

Она медленно поглощала каналы, мощёные улицы, дворики и широкие проспекты, покрывая их тончайшим влажным слоем.

Из него стекали ручейки — медленно, почти задумчиво, прокладывая замысловатые дорожки на крышах, стенах, заборах, мостовых и тротуарах… словно смывая с душ обитателей города тревоги и унося их в тёмные стремнины Невы.

Элегантно полуобернувшись пахучим махровым полотенцем, Ксения изящно вышла из глубокой ванны, стоящей посередине просторной ванной комнаты.

Осторожно ступая босыми, всё ещё влажными ногами по прохладному мрамору, подошла к большому зеркалу во весь рост.

По её коже стекали капли воды, оставляя тонкие дорожки — словно повторяя картину, царящую за окном. От прохлады выступили крошечные мурашки.

Она очень любила воду. Занималась плаванием профессионально.

Поэтому вода была для неё естественной стихией — знакомым, почти родным ощущением лёгкой влажности волос, приятного изнеможения и тихой, почти беспричинной радости после тренировки.

В такие минуты она нередко отправляла селфи Сержу.
Ему нравилась её естественная красота.

И каждый раз он откликался — живо, образно, почти поэтически, — чем неизменно смущал Ксению, стеснительную, чуть краснеющую Ксенюшку, как он часто её называл.

Сбросив полотенце, Ксения остановилась перед зеркалом в массивной металлической раме.

Она стояла и словно заново рассматривала себя — хотя её взгляд постепенно уходил глубже…

Как будто проваливаясь за пределы зеркальной поверхности — в тонкие, почти неуловимые слои, где она и Серж были вместе. Здесь. У этого самого зеркала.

Светло-каштановые волосы с непослушной волнистой прядью падали на грудь. Зелёные глаза смотрели выразительно, чуть затуманенно — будто от воды или от внезапно подступившего чувства.

Тонкими белыми кистями рук она скользнула по волосам, обнажая шею и плечи. Затем, чуть повернувшись, провела взглядом по спине — и тут же, смущённо, но мечтательно, улыбнулась.

Серж считал звёздочки родинок на её спине.

Её взгляд опустился ниже.
На губах появилась тихая, почти удивлённая улыбка.

Ей нравилось это состояние.

Но она не могла до конца понять, откуда оно — от долгой ванны или от последних шести с половиной дней.

В такие минуты ей хотелось двигаться.

И она сделала несколько мягких, плавных движений — почти не осознавая их, словно подчиняясь внутреннему ритму.

И вдруг её взгляд остановился.
На парфюмерном столике.

Там стоял небольшой флакон с жёлтой жидкостью — Boucheron Vanille de Zanzibar.
Подарок Сержа.

Он привёз их из Парижа.
Шесть с половиной дней назад.

Вчера он улетел в Амстердам.

Она взяла флакон.
Легко брызнула духи на себя.
Закрыла глаза.

Сначала — груша, мандарин, жасмин.
Потом — глубже — ваниль, бальзам, гелиотроп.
И, наконец, тёплая, почти телесная основа — сандал, мускус, пачули.

Почти сразу она вспомнила, как Серж рассказывал о Занзибаре.

Когда он говорил, его бархатный баритон с лёгкой хрипотцой словно обволакивал её. В этом голосе было что-то убаюкивающее — так, что она иногда слушала его, почти не различая слов.

И тогда он, с лёгкой усмешкой и мягкой укоризной во взгляде, повторял сказанное, чуть прищурившись.

Он рассказывал ей о Занзибаре — не столько как о месте, сколько как об ощущении.

Остров специй.
Тепла.
Насыщенных, густых ароматов.

Белые стены.
Резные двери.
Узкие улочки, в которых смешались Восток, Африка и Европа.

Занзибар…

Она никогда там не была.

Но в этом запахе было что-то тёплое.
Далёкое.
Как будто не отсюда.

Она медленно подошла к кровати и опустилась на неё всем телом.
Закрыла глаза.

И он сразу вернулся.

Не словами.
И не физически.

Но присутствием.

Она вдруг вспомнила один из вечеров.

Они стояли у канала. Было сыро, ветрено, рядом рабочие громко спорили и смеялись.

Серж на мгновение посмотрел в их сторону и кивнул одному из них. Тот ответил так же просто.

В этом не было ничего особенного.

Он мог быть среди них — спокойно, естественно, без малейшего напряжения.

И так же спокойно говорить с профессором о вещах, требующих совсем другого языка.

Но через секунду он уже смотрел на воду.

И в этом взгляде было другое.

Ровное.
Созерцательное.

Как будто он видел не только поверхность.

Она тогда спросила:

— Тебе с ними проще?

Он чуть усмехнулся:

— С ними проще. С тобой — точнее.

И только потом повернулся к ней.

Она тогда не стала думать об этом.
Но запомнила.

В другой день, сидя у окна в кафе, он вдруг сказал, глядя на прохожих:

— Люди редко говорят то, что думают. Но почти всегда показывают.

Она тогда только улыбнулась.

А сейчас вдруг поняла, что именно так он смотрел и на неё.

Ей вспомнился ещё один момент — уже под самый конец.

Она что-то сказала о том, как всё можно будет повторить.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее и спокойно ответил:

— Самое важное обычно не удерживается. Оно либо есть, либо нет.

Она тогда отмахнулась.

А сейчас эти слова вернулись к ней с неожиданной ясностью.

Она лежала, закрыв глаза.

Всплывал его взгляд.

Он смотрел так, словно сразу видел целиком — не разбирая, не уточняя.

И это было странно…

Потому что в этом не было давления.

Не было попытки приблизиться.
Не было попытки удержать.

Он просто был.

И рядом с ним вдруг исчезала эта постоянная внутренняя собранность — почти незаметная, но всегда присутствующая.

С ним не нужно было ничего удерживать внутри.

Но при этом она не могла до конца понять его.

Он не скрывался.

Просто… не сводился к простому.

И оставался немного недочитанным.

И это почему-то не отдаляло.

Наоборот.

Словно рядом с ним можно было не знать всё до конца —
и этого было достаточно.

Она резко вдохнула и прижала к себе одеяло.

Слушала.

Дождь бил по отливу — ровно, настойчиво.

И вдруг что-то внутри дрогнуло.

Сначала едва заметно…

Потом — сильнее.

Как будто где-то глубоко, почти незаметно, что-то отпустило.

Её дыхание сбилось.

И вместе с этим пришло другое —
тихое, почти болезненное понимание:

это уже прошло.

Она прикоснулась к чему-то настоящему…
и в тот же момент почувствовала, как это ускользает.

Она сжала одеяло сильнее —
как будто это могло что-то удержать.

Губы задрожали.

И она заплакала.

Сначала тихо — почти незаметно для самой себя.

Потом глубже.

Уже не сдерживаясь.

Слёзы текли свободно, горячо, и вместе с ними из неё выходило всё — напряжение, страх, нежность, усталость…
и это тихое счастье, которое она не решалась назвать.

Это было слишком много.

И именно поэтому — это было настоящим.

Где-то внутри снова прозвучал его голос:

— Всё будет хорошо.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

И уснула.

Били настенные часы.

Ксения сонно выглянула из-под одеяла.

Было одиннадцать с половиной утра.

Она никогда ещё не спала так долго.
И так спокойно.

В окно бил яркий солнечный луч.

Это было уже третье чудо за последние шесть с половиной дней.

8 августа 2021 г.