глажу по голове свою крестницу-сироту

Глажу по голове свою крестницу-сироту.
Ее мачеха в доме закрыла совсем одну,
лишь бы принц на балу красоту в ней не разглядел.
Разгребать из каминов золу — вот ее удел,
подметать, шить да прясть, убираться, взбивать, стирать,
прозябать в четырех опостылевших ей стенах,
пока сестры транжирят наследство на блеск и шик.
Только есть у нее, чего нет у них — то души
светлой, доброй, невинной тепло, ему нет цены;
а они, равнодушные, злые, обречены.

Поднимает глаза ко мне ласковое дитя,
говорит, и не сразу я понимаю в ее речах,
что не нужен ей бал, бой курантов в глухой ночи:
принца все равно, как ни старайся, не получить.
Платье тоже не нужно, на туфли не трать хрусталь.
И я думаю, господи, как же чиста она, как чиста!..
Улыбается кротко, тянет ко мне ладонь,
говорит, я прошу тебя выполнить лишь одно:
мне не нужен тончайшего шелка изящный крой —
мне копаться в золе, раз прозвали меня золой —

и, раз пальцам быть черными и не носить колец,
не зайти госпожой в столь желанный для всех дворец,
дай мне принца иначе: все царство сожги дотла,
ведь с золой управляться умею лишь я одна.
Глажу по голове свою крестницу-сироту
и мечтаю ее, как и мачеха, закрыть тут,
не считая теперь, что к ней та чересчур строга,
и клянусь никогда, никогда ей не помогать.