Баллада о любви

В горячих песках, где рубина рассвет,
Мчалась рысью она, оставляя свой след.
Лук её меткий — стрела уносилась в полёт,
Не ведая, за поворотом судьба её ждёт.

Знатный шахский наследник в парче,
С узорною меткой судьбы на плече.
Он высмотрел птицу в лазури густой —
Добыча его оказалась в объятиях чужой.

И замер, пленённый её красотою и взором,
Сражённый пустынной дикаркой, не знавши позора
Оставив свой чин и величие прошлых отцов,
Забыв про гаремы и блеск величавых дворцов.

Он пил её губы, как пьют из колодца в жару,
Они засыпали в горячих объятьях к утру,
Вплетая в её непокорные косы лазурь…
Вдали разгоралась безумная чёрная хмурь.

Он чувствовал: время течёт, словно яд по клинку,
Жизнь… их судьба повела к тупику.
Она же, доверив всё небо его лишь рукам,
Не слышала ветра что яростно выл по ночам.

Мы скроемся в дюнах, где власть не имеет границ,
Где люди не знают, с каких мы сбежали страниц.
Поклялся прийти, когда тень упадёт на песок,
Чтобы вместе уйти, отрывая  жизни листок.

У древа сухого, где берег обрывист и пуст,
Срывался с её онемевших и трепетных уст
Тот шёпот молитвы, что жизнь даровал их плоду,
Пока он на пире венчальном с другою в бреду.

Луна поднялась, серебром заливая обрыв,
В груди затихал её веры последний порыв.
Он не пришёл — лишь шакалы скулили вдали,
Да звёзды далёкие гасли в дорожной пыли.

Сквозь золото окон, сквозь пьяный и радостный гул,
Она разглядела: в объятиях другой он тонул.
Отец его старый, почуяв кочевницы плод,
Решил прекратить этот дерзкий и грешный исход.

Он вынес ей чашу, где в мёде покоился яд.
Возлюбленный бывший лишь молча отвёл виноватый свой взгляд.
Померкли глаза, истлела надежда в груди,
Лишь чёрные тени и страх разрывали внутри.

Мужчина смотрел, как дитя умирало в крови,
На пепел надежды и прах их жестокой любви.
Она не кричала — в груди разорвалась струна,
Повисла в пространстве мертвящая  лишь тишина.

В безумье молила она всех богов об одном —
Чтоб память исчезла, проросшая болью и сном.
И вспомнила сказ, что шептали седые ветра,
О месте в песках, где стирается всё навсегда.

Там, в сердце пустыни, где время застыло в петле,
Есть пруд очищения на выжженной болью земле.
Кто в бездну его принесёт своё горе и лик,
Забудет навеки и имя, и разума крик.

Сквозь стоны и бред, через зной, что сжигает до тла,
Она к исцелению проклятому молча пошла,
Её разрывало из чрева, из самых глубин,
Где мёртвым приливом застыл её маленький сын.

И в этом безумье, на грани конца и дорог,
Она перешла за холодный и страшный порог.
Там, в центре пустыни, где свет обнажает костяк,
Туман, тишина, и мерцает уставший маяк.

Где нет ни имён, ни сословий, ни горьких утрат,
Лишь чёрное пламя, в котором сердца не болят.
Она погрузилась в тот мрак из пустынных теней,
Где тысячи жизней забылись в молчании камней.

И память, как птица, подбитая метким стрелком,
Упала в ту бездну, заросшую вечным песком.
Исчезли объятия, шёпот и запах лазури,
И стихли в душе отголоски безумия бури.

Она поднялась — безразлична, легка и пуста,
И стали, как мрамор, её ледяные глаза.
Не чудился плач, что умолк в золотом хрустале,
Не чудился шёлк, что прогнил в ядовитой золе.

Прошли те года — он могуществен, статен и горд,
Но в сердце его лишь вины незабытый аккорд.
Её он искал в караванах среди тысяч лиц,
Пред каждым фантомом — в раскаяние, падая ниц.

И вот на закате, где рынок стихает в пыли,
Увидел он тень, что коснулась остывшей земли.
Тот профиль, те косы — в груди загорелся пожар,
Он имя её через хрип исступлённый возвал.

Он бросился в ноги, шептал про прощение и грех,
О том, что дворец его — склеп для холодных утех,
Что жизнью он проклят, душа — словно выжженный сад,
И нет ему в мире пути из терзаний назад.

Она обернулась — спокоен и ясен был взор,
В нём нет ни обиды. Забыт навсегда разговор.
В груди её — бездна, прозрачная, словно хрусталь,
В которой исчезла былая людская печаль.

Она посмотрела, как смотрят на камень в пути,
Позволив ему сквозь её безразличие пройти.
Для той, кто прошла через смерть и забвение пески,
Он — просто прохожий… что сжал свою грудь от тоски.

Он звал её долго, покуда не скрылась во мгле,
И чувства хранит он последней на этой земле.
Забвение — милость для тех, кто страдал до конца,
А вечная память, как пытка для труса-глупца.