***

Лишь двадцать лет назад, (как много, Боже!)
Я многодетной не мечтала стать.
Господь решил семью мою умножить,
Характер мой на крепость испытать.
Сиротами остались два братишки.
Я раньше и не слышала о них.
Сказала тихо своему сынишке,
Что в доме хватит места на троих.
Судьбой мальчишек сердце растревожив,
В решении не очень-то простом,
Спросила сына в лоб: решай, Сережа,
Возьмем с собой или пойдут в детдом?
Вопрос прошел у нас единогласно.
С тех пор воды немало утекло.
Недобрым пересудам неподвластна,
Дарила материнское тепло.
Вопросы беспардонные людские
Рубила очень жестко на корню:
А кто сказал, что есть тут не родные?
Чужих я в своем доме не храню!
Четвертого Господь к троим добавил.
Был трудным путь, сквозь многое прошли,
Порою и не соблюдали правил,
Но стать одной большой семьей смогли.
И, раскрывая добрые объятья,
Я думала нередко об одном:
Когда умру, с Сережей встанут братья,
Пустым не будет наш уютный дом.
Судьба, увы, решила все иначе:
Мой кровный сын покинул мир земной.
И даже если все от боли плачет,
Я чувствую, что трое за спиной.
На четверых у нас одна потеря,
Которую так трудно пережить,
И сердце до конца еще не верит,
Что вместе всех уже нам не сложить.
Но в миг, когда от тяжести свинцовой
Начнет трясти немилосердно дрожь,
Вдруг «шкафчик» мне из кухни двухметровый
Протянет баритоном: «Мам, идешь?»
И, шумно разуваясь у порога,
Поменьше «шкаф» в плечах и высоте,
В своем диапазоне теноровом
Привычно закричит мне: «Мам, ты где?»
А третий, всех серьезнее и строже,
Кто мамой и не называл, любя,
Звонит еженедельно, если может,
С вопросом: «Как ты? Что там у тебя?»
Так истина проста, что мир тревожит:
Напрасно не дает Господь детей.
Мои, когда навек ушел Сережа,
Еще дороже стали и родней.