маленький человек о большом в подъезде

Где на лестницах скрипучих время медленно течёт,
Только подъезд, как тихий остров, от потерь меня спасёт.
Покурить и обсудить на весь лестничный пролёт,
Что табак уже не прёт — куда записаться,
Чтоб очистить сердечный налёт,
И как промолчать после глупых, заумных слов,
Неуместных, как кариес во рту,
От личностей, что стоят вроде рядом,
А вроде — я один.

Давай обсудим глупо прошлое, мой друг —
Беспечной юности моей приют убогий, но родной,
Где смех звучал свободно, не считаясь с тишиной.
Я вернусь туда однажды — хоть во сне, хоть сквозь года,
Где под подошвой город вечен…
Но вечность кончается иногда.

А умирать красиво — что ж,
Смешно и горько.
Как жил — нелепо, мелко, не спеша,
Так хоть сгореть, чтоб дрогнула подъездная душа.
Чтоб кто-то сплюнул: «Был ведь человек…»
И тишина… Найдётся ли кто-то,
Кто её растопит, как мокрый снег,
И скажет слово — не лживое?

Что шёл я не за наживой,
Что задавлен был режимом общественной машины,
А та поедет дальше — ловить тех,
Кто ловит бричку у обочины.

Как в песнях Хаски — Господь,
Ведь есть дела у Него поважнее.
Чувствует ли Он боль раны?
Может ли Он создать ношу,
Которую сам не выдержит?

Я смог стать лишь верблюдом —
Так говорил Заратустра.
Не смог до конца разогнуться.
Солнца отблеск в мече Зорро тусклый,
И влечение в вечность затухло.

Почему в небе путь называется млечным?
Разлил кувшин, Он, в миллиард аршин,
Проткнув на Большого медведя колеснице шину. Мне в это не слабо верится.
А протереть — не ринулся.
Может, это и есть ноша,
Что не смог Он поднять —
Людей и землю под ними создать,
Не проследить и не двинуть вспять.
А Большая Медведица уйдёт в спячку,
От горя потеряв свою малую.
И тише становится весь мир.
А я — скрипуч, как та ступень,
Где время замерло внутри.

Он разлил боль по миру пьяным,
Он слишком много ставить мог,
Но не учёл, что хочет верблюд
Вернуться в детский тёплый сон,

С медведицей в той спячке,
Где нет ни боли, ни высот.
Отныне мой каждый вдох —
В мольбе поклон Ему об этом.
Подлей-ка пиво мне, родной.