Мусса Джалиль

Я сижу за железными прутьями,
и замедлен стальными оковами.
А к утру металл приготовленный
не заменит золотой перстень сорванный.

Каждый раз, словно детский испуг,
если слышу тяжёлой поступи стук,
от которой я дверью огорожен, —
живу, зная, что не буду освобождён.

Из приятелей по местной палате
осталась лишь печаль об утрате.
На их месте — новые лица,
в их глазах блестит жизни крупица.

Для кого-то ночь первая — страшная,
для меня же последняя — тяжкая.
Сколько мыслей — нет столько бумаги,
сейчас бы домой лечь у старой коряги.

Взглянуть на дом и край свой родной,
встретить рассвет с любимой женой.
Раскинув объятия, поймать утренний свет,
забыв о войне и запертых в плену лет.

Передам свои записи другу Андре,
попрощаюсь со всеми в последнем сне.
И уже слышу, как ноги по полу стучат —
это точно за мной моё имя кричат.

И вот, стоя на коленях на эшафоте,
он осмелел и на самой печальной ноте
торопил палача: «Поживее, скотина!»
В тот миг опустилась гильотина.