Доверять осторожно...

В этом городе руки жмут осторожно,
и почти никогда — просто так.
Слово здесь стоит дёшево, что тревожно,
а молчание весит, как целый танк.

Доверять, говорят, можно только мёртвым:
те уже не сменят отношение и тон,
не уйдут за более тёплым и выгодным,
не поставят твою дружбу на кон.

Остальные — нет, не черны, не лживы
по природе, по крови, по злой судьбе.
Просто каждому дороже свои наживы
и своя безопасность в самом себе.

Сегодня ты нужен — и ты им братом,
тебе открывают и дверь, и дом.
А завтра мешаешь — и тем же взглядом
тебя измеряют, как не нужный лом.

Не из ненависти. Из простого расчёта.
Из привычки держаться за свой кусок.
Человек бережёт не другого, а что-то,
что даёт ему почву, весомость и прок.

Недаром старый флорентиец заметил
то, что улица знает давным-давно:
смерть отца иногда человеку светит
меньшей болью, чем если отнимут суть его:

это потеря имущества, власти, права
быть над кем-то, решать, покупать, делить.
Потому что утрата родного — рана,
а утрата влияния — равносильна страху не жить.

И поэтому сильный не верит слову.
Сильный слушает шаг, проверяет жест.
Он не строит алтарь из чужого зова,
он по голосу узнает, кто фальшивит, кто нет.

Он проверит делом, а не громкой клятвой,
он не спит, если дому грозит беда.
И живёт не жестоким, а просто внятным:
держит руку на пульсе — и ждёт всегда.

Это грустно, конечно: взрослеют души
там, где верность редка, как угли в золе.
Но, наверно, честнее — смотреть и слушать,
чем ослепнуть в доверчивой похвале.

И когда тебе скажут: «Мы рядом, слышишь?» —
не спеши отдавать им свой хлеб и свет.
Пусть время проверит, чем слово их дышит.
Потому что живые — вольны любой дать ответ.

Потому что живые боятся и делят,
выбирают удобную им из дорог.
И не всякий предаст, но почти все медлят,
когда правда ступит на их порог.

Так и учишься — тихо, почти беззлобно —
не кляня никого, не рубя; с плеча:
доверять осторожно, вникать подробно,
беречь своё сердце, пока жизни горит свеча.