Майбах

- Посторонитесь, позвольте пройти, - говаривала в спины и затылки пассажирам перед входом на лестницу эскалатора метро Людмила Ивановна, и люди, вечно торопящиеся куда-то, молча уступали ей дорогу, внемля её бархатному низкому голосу, не терпящему каких-либо возражений от посторонних.

Некоторые всё же оборачивались и убеждались, что с такой фигурой на самом деле пройти просто так, незаметно, мимо незнакомых людей Людмиле Ивановне не удастся. Тогда сомневающиеся с покорностью делали шаг в сторону и опускали глаза в восхищении перед чудом природы.

Она была во всех отношениях больше остальных – на голову выше, на два бедра шире, на три голоса громче. Одних волос на голове Людмилы Ивановны хватило бы, чтобы обеспечить добрую, лысую, мужскую половину личного состава военкомата, в котором она служила.

Майорскую форму из сукна и габардина она заказывала в особом ателье по пошиву генеральских мундиров. Высокие берцы на низком пирамидальном каблуке по индивидуальной мерке ей тачали на заказ из воловьей кожи два жителя Северного Кавказа. Нижнее бельё поставляла потомственная белошвейка со Стромынки, чьи родители с незапамятных времён были знакомы и с мамой, и с бабушкой Людмилы Ивановны. У мастерицы не было вопросов к растущему из поколения в поколение размеру груди своих постоянных клиенток, как и в обхвате их славянских бёдер и столбовых цилиндрических талий. И если бабушке и маме приходилось шить дорогие корсеты, используя для жёсткости вместо китового уса спиральные стальные косточки или новомодный регилин, то талия Людмилы Ивановны была великолепна своей высотой до самого подвздошья и легко охватывалась офицерским ремнём чуть больше положенной ему ширины по уставу, но вовсе не замечаемой сзади, отойди её подчиненный шагов на десять за спину начальнице.
 
На нижнее бельё Людмилы Ивановны шли хлопковые и шёлковые ластовицы, тонкое кружево и пень`е, турецкая кулирная гладь, китайские эластичные сетки, микрофибра и дорогая фурнитура. Они всегда были на Стромынке под руками, и руки семейной мастерицы не знали покоя от заказов на все случаи жизни роскошной женщины. Эти случайности (конечно, бережно скрытые мундиром и бельём) хранились недоступными для посторонних глаз и никак не служили поводом для жалких оправданий перед строгой матерью, следившей за дочерней репутацией.

И, слава Богу, Людмиле Ивановне всегда хватало убедительных слов по возвращении с работы, чтобы доказать: оторванная пуговица на мундире была результатом непреднамеренного закрытия дверей вагона метро, а не посягательством на её честь толпы хулиганов в проходном дворе хмурым ноябрьским вечером.

Случаев было много, самых разноплановых, достойных и стыдных, но у таких редких русских красавиц, как майор Людмила Ивановна Петрова, их за её службу набиралось столько, что во всей Москве днём с огнём не сыскать ещё хотя бы одного такого майора, даже мужчину, с кем бы подобное хоть раз по службе произошло.

Автомобилем майор не пользовалась по понятным причинам. Для крупных людей у нас комфортных служебных авто ещё не придумали, а перемещаться по столице в кабриолетах лицам такого низкого звания выходило не к лицу. Спросите у любого, и он вам скажет: женщина за рулём белоснежного Шевроле-Камаро на триста пятьдесят лошадок должна быть не с майорскими звёздочками на погонах, а как минимум с генеральскими, покрытыми пурпурным боа из перьев эму с добавлением пуха мирабу…
 
Садиться в автобусы и трамваи и занимать оба сиденья одной своей статью Людмиле Ивановне казалось верхом неприличия. Толкаться пешком до военкомата по узким тротуарам среди встречных прохожих (сорок минут недалеко вроде бы, но, особенно зимой) жутко неудобно. Приходится останавливаться перед пожилыми людьми, которые не могут тебя обойти ни с какой стороны и вынуждают ступить сапогом на проезжую часть и перекрыть движение испуганным владельцам «хюндаев». Они-то, бедные водители, в чём виноваты?

Потому майор Петрова предпочитала всем транспортам столицы метро. Тут уж если кого и заденешь, то – простите… Сами под землю залезли, господа, знали, что здесь пространство с четырёх сторон ограничено. Держитесь правой стороны стенки. Не умещаетесь – это ваши проблемы! А нет, так пожалуйте на волю – на просторное Садовое кольцо, а лучше на шоссе Энтузиастов в час пик: вот уж где надышитесь вволю в форточку своей тачки или стоящего в пробке такси!

Характером Людмила Ивановна на бабушку и маму не походила, скорее - на прадедушку. Того богатыря, которого прабабушка похоронила в гражданскую в Керчи, где они гастролировали со своим цирком «Петров`ых» (ударение правильное), и в котором прадедушка Иван Петров боролся ещё с Иваном Поддубным, долго боролся, до самого отъезда знаменитого атлета в Соединённые Штаты на гастроли в 1924 году.
По семейной легенде Поддубный прадедушке шею-то и сломал, овладев затем его женой, красавицей-гимнасткой, коей прабабушка и была. Потому своим прадедушкой Людмила Ивановна считала Ивана Максимовича Поддубного, чей портрет висел у неё в служебном кабинете, и призывники, глядя на фигуру борца и его породистую правнучку, понимали, что назад из военкомата у них хода нет и долг Родине отдать придётся, какие бы справки о плоскостопиях и сколиозах они в клинике по месту жительства не купили.

В семье Петровых уж сотню лет царствовал демократический матриархат. Любые решения принимались женщинами на основе громкого публичного голосования. Мужская половина семьи, вещь временная и смертная к тому же, была транзитным советом депутатов, выдвигавших иногда своих представителей в законодательные органы, но их тут же задвигали женской верхушкой в органы исполнительные, угрожая лишением прав и удовольствий, чему мужчины-богатыри сопротивляться не осмеливались в силу обстоятельств объективных: бабушка Людмилы Ивановны поменяла четверых спутников жизни, мама довела счёт своих до семи, а у Людмилы Ивановны с тремя дочерьми спутники уже приближались от Нептуна к Урану в размерах Солнечной системы, исчисляясь малыми десятками.

В семье никто никого не обижал. Всё изначально решалось в рамках любви и согласия за подписью обеих брачующихся сторон. Каждый очередной мужчина приносил в семью Петровых себя, свою московскую жилплощадь и доход. На семейный алтарь тащилось всё, чем красавец-принц был богат: и свои полцарства, и коня, и дворец, и покои с мебелью, и все царские погреба с золотым запасом. Но как только выбранного ловили на лжи или измене, он тут же изгонялся за дверь в одних трусах, куда, собственно, и была ему дорога, и в чём он мог убедиться в последний раз, перечитывая копию брачного договора уже на лестничной площадке: в договоре по взаимному согласию за ним оставалось право только на выплату алиментов подрастающей дочери. Сыновей в семье Петровых женщины не рожали. Видно, мать-природа, словно заговорённая, решила оторваться тут по полной, расщедрившись в создании русских красавиц на выбранной ею территории в ограниченной, московской ячейке общества.

Петровы в столице постоянно переезжали из одного округа в другой, перемещаясь в пределах Садового кольца всё ближе к центру, оставляя на окраинах память о себе в виде элитного жилья в доступной близости к районным военкоматам. Географическое планирование места проживания, геополитическая экспансия, оставались за бабушкой. Трансфер и социальные сферы обслуживания, материально-техническое обеспечение тыла, – за мамой Людмилы Ивановны. Выбор жертвы и ведение военных операций находились в руках самой майорши Петровой, как главе генштаба и по совместительству командующей армией и артиллерией атакующей стороны в одном красивом лице.

Дурак-противник часто и не подозревал, что находится под постоянным обстрелом и день ото дня сдаёт свои позиции.

Начиналось всё с невинного предложения Людмилы Ивановны помочь очередному мажору откосить от призыва путём не фиктивной болезни, а путём поступления его в МГИМО или в престижное военное училище, или сразу в Управление Делами Президента, а то и в Канцелярию Московской Патриархии. Не навсегда, нет. На то время, как законы в части всеобщей воинской обязанности постепенно утихнут, контрактники из Сибири и ближних разорённых провинций займут место вышедших из строя солдат, и государство подберёт в законе новую отмазку от армии подрастающей, лелеемой губастыми мамочками, военнообязанной российской элиты. Но это стоило немереных денег. Были варианты и низкобюджетные.

Майор Петрова обычно не по телефону, а в придорожном кофе-тайме встречалась с отцами «золотых» призывников, богатенькими папиками, чаще всего уже разведёнными со своими первыми жёнами и имеющими на трёх сторонах новых молодых жён, а то и любовниц с малолетними детьми.

Такие готовы были отмазать своих обнаглевших первых отпрысков за большие, но не последние деньги, лишь бы не прятать сыновей по заграницам, что выходило в десять раз дороже, да и наверняка повлияло бы на отцовскую репутацию семейного бизнеса здесь, в России. Откуда, собственно, и шло кормление папенькиных капиталов и активов. Они-то, патриоты, хранящие бабло в островных зарубежных оффшорах, кормушку свою оставлять не собирались из-за какой-то государственной прихоти с призывом в ряды российской армии всех подряд. А потому и наследника предпочитали иметь всегда под рукой: мол, сам такой был, и сын перебесится дома, одумается, войдёт в семейное дело, а вот тут-то мы ему наследство и оставим, может быть, и завещаем миллиарды, если будет правильно себя вести. Но – в армию? В казарму? В окопы? От этого уж избавьте!.. Не для того мы деньги чужие зарабатывали! Пусть тупые нищеброды руками снаряды, говно и кровь за копейки ворочают!..

Людмила Ивановна сочувствовала папикам. Цитировала документы первой мировой войны, когда купцы могли за свои деньги снарядить вместо себя батальон солдат из крестьян и рабочих и послать их на передовую. Купцам за это ещё и ордена давали.
Говорила, что единственного кормильца в семье ни в рекруты, ни в добровольцы брать никогда закон не позволял. И тут же предлагала оженить призывника-мажора на какой-нибудь беременной девушке, желательно с ребёнком. Что являлось бы стопроцентной гарантией его освобождения от воинской службы на всё оставшееся у него будущее. И пусть, зараза, живёт своей семьёй, как хочет. Но тут живёт, рядом. Иначе девушка с двумя детьми подаст на развод, и он загремит в ряды вооружённых сил не только полным ботаником, да ещё и крутым алиментщиком.

Такая угроза казалась поначалу папикам смешной. Но Людмила Ивановна приводила живые примеры, и на поверку они оказывались сермяжной правдой: одного сына олигарха спасли таким образом ещё и от дела, заведенного на него за сбитого им по пьяни бомжа, кинувшегося ему под машину, а другого отмазали даже за распространение наркотиков, посадив мента, подбросившего «дозу» мальчику в карман.

- Демографическая составляющая – главная в теперешних законах, - заявляла майор Петрова в лицо хитрым миллионерам. – Супротив детей переть невыгодно и опасно. А чьи те дети на самом деле – никого уже не волнует. Важно – кто за них вписался за папашу.

И предлагала в качестве варианта будущей невесты для призывного мажора свою дочь, Снежану. Ну, чтобы сор из избы не выносить. Мол, у неё уже всё кругом подвязано, и документы можно любые оформить, принять, завизировать и утвердить в течение недели, она в мэрии Москвы работает.

Миллионер обычно обещал подумать, приглядываясь к необозримым достоинствам Людмилы Ивановны. Думал долго, но, посоветовавшись со своими и чужими юристами, соглашался-таки на сделку. Риск был минимален, выгода очевидна. А то, что Снежана вдруг поспешит с разводом, казалось и вовсе маловероятным: зачем ей обеспеченного мужа терять? Да и от матери, надо полагать, дочурке такого леща влетит, что мало не покажется. Вон богатырша какая!

Но папик ошибался. Развод случался месяц спустя. Снежана (или какая-то другая из трёх дочерей майора) уличала мужа в неверности, отсуживала у него всё движимое и недвижимое, на что положила глаз, и вновь становилась матерью-одиночкой. С соответствующими пособиями и алиментами.
 
За четыре года военных действий эту операцию Людмила Ивановна прокручивала шесть раз, а на седьмой саму себя превзошла.

Крупный якутский оленевод с Таба-Яна Айаал Семёнович Макаров, спешивший отмазать своего последнего, покуда живого, пятого сына (выпускника Тимирязевки) от армии, сам влюбился в Петрову без памяти, решив положить своё двадцатитысячное северное поголовье к ногам красавицы-майора.

Крупность Айаала заключалась прежде всего и именно в его голове, ростом же он едва доставал до погона Петровой, а вот фуражка майорши точно бы ему не подошла. Не налезла бы на ведерную макушку якута.

Да, собственно, оленевод в Москве головными уборами и не пользовался: по сравнению с Республикой Саха в столице вершилось вечное лето, иногда дождливое, иногда с небольшим снегом, а московский двадцатиградусный июль сорокаградусному якутскому июлю и в подмётки не годился. Какая уж здесь фуражка!

«Потому крыши в машинах в Москве вовсе не нужны!» - решил Макаров.

И за спасение сына Айаал продал десять тысяч оленей и подарил Людмиле Ивановне красный «Mercedes-Maybach SL 680», кабриолет, двухдверный, с индивидуальным сиденьем для водителя (мерку он выкупил у мастерицы на Стромынке) и с зауженным и приподнятым гостевым креслицем рядом (для себя или другого уродца, чтобы любой мужчина рядом с Петровой не выглядел унизительно).

Нет, он на ответную любовь и не надеялся. Подумал своей большой головой, пострадал у Петровых под окнами, покамлал в свой бубен и улетел в Якутск вместе с сыном (и с номером личного телефона Петровой) пополнять очередное оленье поголовье.

Оценив подарок по достоинству (предварительно отписав, конечно, авто на Снежану), Людмила Ивановна вдруг поняла, что жизнь её с этого момента радикально изменилась. Перемещение по Москве на автомобиле (и на каком ещё автомобиле!) потянуло за собой цепь событий, окунувших её в забытую молодость, где майор Петрова была ещё курсанткой Люсей и стояла первой по росту в шеренге.

Скоро её узнавал в лицо весь личный состав трёх батальонов ГИБДД по Москве и области и даже служащие Отдельного батальона УВД по ЮЗАО. Снимки красавицы-майора обошли весь интернет, у Петровой брали многочисленные интервью о работе военкоматов, о здоровье призывников, о том, каким спортом заниматься, чтобы добиться такой красоты и фигуры, предлагали рекламировать одежду для взрослых женщин и участвовать в кулинарных шоу на телевидении.

Специализированные сервисы Мерседес-Бенц боролись за бесплатное обслуживание «Майбаха» Петровой. У нескольких тысяч кавказских мужчин вдруг открылись глаза, и они буквально не давали ей проезда на дороге своими клаксонами. Но страсти скоро улеглись: жгучие брюнеты разглядели звёзды на погонах (звёзд, кстати, прибавилось – начальство не осталось в стороне – и Людмила Ивановна была повышена в звании до подполковника).

Однако, масштабы военкомата ей и «майбаху» стали вдруг тесны.

На очередном совещании красавице предложили написать рапорт о переводе в Министерство обороны на освободившуюся аппаратную должность, куда она была и назначена Приказом, а там через год Петрова надела и полковничьи погоны и украсила собою просторный кабинет окнами на Москва-реку, получив в распоряжение служебный автомобиль «Аурус» с личным шофёром – бравым лейтенантом двухметрового роста.

Вот только «майбаху» не повезло.

С приходом нового Министра полковнику Петровой предложили продать машину дочери и отдать деньги на изготовление танка Т-72, что и было совершено в присутствии Людмилы Ивановны, трёх её внучек, трёх беременных красавиц-дочерей, мамы, бабушки и съемочной группы телеканала «Звезда».

На танке производителю было рекомендовано написать «Снежана» и подобрать к нему чисто женский экипаж.

Улыбки благотворительниц, которые скинулись всей семьёй на боевую машину, были повторены многими телевизионными каналами.

А вот кто теперь сидит в водительском кресле петровского «майбаха» и удобно ли ему рулить в таком положении остаётся неизвестным.